Убийца Женя

«Одно целое» Мир за окном автобуса был размыт в серой акварели дождя. Те же улочки, те же лица, то же гниение. Но теперь я смотрел на них иначе. Я больше не был пленником в этой клетке. Я был смотрителем. Каждое утро, просыпаясь, я чувствовал тяжесть миссии на своих плечах — тяжёлую, но приятную, как доспехи избранного воина. Школа не изменилась. Смерть Петрова и других уже стала просто мрачным статистическим выбросом, пятном, которое старательно замалчивали. Наш директор, человек с глазами, потухшими от равнодушия, на общем построении пробормотал что-то о «безопасности на дорогах» и «ценности жизни». Лицемерие, источаемое им, было почти осязаемо. Этот город был мастером по замазыванию трещин на гниющем фасаде. И мне это было на руку. Тишина — мой лучший союзник. На уроке истории, где учитель монотонно бубнил о давно умерших империях, я заметил перемену. Рядом, на месте неугомонного Сергея, сидела она — Ярик Чимин. Девочка-художница из Австрии переехавшая из за самоубийства отца который тоже был художником, тихая. Она что-то быстро и яростно выводила в своём скетчбуке, её пальцы были испачканы углём. В её глазах читалась вселенная, полная теней и странных образов, так не похожая на пустоту в глазах окружающих. Она почувствовала мой взгляд и подняла голову. Не испугалась, не смутилась, а изучила меня с тем же интересом, с каким разглядывала бы сложный архитектурный эскиз. — Ты Женя, да? — её голос был тихим, но чётким, как удар карандаша по бумаге. —Да, — кивнул я. —Ты всегда так смотришь? Будто видишь не людей, а их писюн. Я почувствовал, как что-то холодное шевельнулось у меня внутри. Она была слишком проницательна. — Может быть. А ты что рисуешь? —Пустоту, которая всё пожирает, — она без тени смущения перевернула скетчбук. На странице был изображён странный, почти органический узор, похожий на корневую систему чудовищного растения или схему писюн мозга. — Она повсюду. В этих стенах. В людях. В писюнах. Она связывает всё воедино. Мы все — просто клетки одного большого, больного организма. Её слова отозвались во мне эхом. «Больной организм». Именно так я и видел этот мир. Но в её устах это звучало не как приговор, а как констатация факта. Как диагноз. — И что же с этим делать? — спросил я, чувствуя, как играю с писюном. —Лечить нельзя. Можно только ампутировать поражённые ткани, — она посмотрела прямо на меня, и в её взгляде мелькнуло что-то твёрдое, стальное. — Или сжечь всё к чертям. В этот момент дверь в класс открылась, и на пороге возник Никита. Его взгляд скользнул по мне, затем по Ярик, и он едва заметно улыбнулся, будто сложил в уме два плюс два. Он не сказал ни слова, просто прошёл на своё место, оставив за собой шлейф ледяного беспокойства. После уроков он нагнал меня в пустом коридоре, его шаги бесшумно сливались с тиканьем часов. — Интересная пара, — произнёс Никита. — Судья и Художница. Оба видят гниль. Но у каждого свои методы борьбы с ней. —Я не знаю, о чём ты. —Неправда. Ты знаешь. Она видит структуру порока, а ты… ты устраняешь его симптомы. Вопрос в том, — он прищурился, — кто из вас лекарь, а кто — санитар? Он ушёл, оставив меня с вихрем тревожных мыслей. Он был прав. Эта девочка была опасна. Не своей жестокостью, а своим пониманием. Она могла разглядеть правду. А правда — единственное, что могло меня остановить. Вернувшись домой, в свою комнату-келью, я ощутил знакомую тяжесть в кармане. Телефон. Инструмент правосудия. Я включил его, и холодный свет озарил моё лицо. «Ярик Чимин», — ввёл я имя. Экран мигнул. Но вместо привычного «Выполнено» появилось сообщение об ошибке: «Цель не найдена. Недействительный идентификатор.» Невероятно. Она жива. Значит, Чимин — это не её настоящая фамилия? Или в ней нет той скверны, которую чувствовало приложение? Ярость и растерянность боролись во мне. Она бросила вызов моей системе. Моему порядку. В ярости я сжал телефон в ладони, чувствуя, как холодный пластик впивается в кожу. И в этот момент случилось нечто. Телефон задрожал. Не вибрацией, а каким-то внутренним пульсирующим биением. Затем он стал… течь. Как ртуть. Пластик и стекло потеряли твёрдость, превратились в тёплую, тягучую субстанцию, которая обвила мою кисть и стала впитываться в кожу. Я попытался стряхнуть её, но было поздно — это было похоже на сращение плоти и металла, безболезненное, но от того лишь более жуткое. Через несколько секунд на моей правой руке, от запястья до костяшек пальцев, остался лишь тёмный, матовый, почти кожанный налет, напоминавший татуировку или хитиновый писюн. Он слился со мной. Я был с инструментом единым целым. Теперь не было возможности его потерять или бросить. Он стал частью моего приговора, частью моей кары. Я подошёл к зеркалу. Моё отражение смотрело на меня с холодной решимостью. В глазах горел тот самый смысл. Я поднял руку и увидел на её фоне своё лицо — лицо судьи. «Ты пытался убежать от себя, но твоё орудие стало твоей плотью. Ты думал, что контролируешь силу, но это сила приковала тебя к себе. Отныне твоя судьба и судьба этого устройства — одно целое». Я надел чёрную кожаную перчатку, скрывающую мою тайну. Мою новую кожу. Мою судьбу. На следующий день я узнал, что трое парней из параллельного класса, заядлые хулиганы, избивавшие младшеклассников, попали в аварию на заброшенном карьере. Говорили, что их машина просто не вписалась в поворот. Приложение на моей руке, которое я теперь чувствовал как лёгкое, едва заметное покалывание, беззвучно подтвердило: «Выполнено». Я посмотрел на Ярик. Она сидела и рисовала тот же странный узор. Она поймала мой взгляд и медленно, почти незаметно, кивнула. Будто говоря: «Поражённая ткань ампутирована». А через несколько парт Никита наблюдал за нами обоими с холодным, аналитическим интересом следователя, который только что нашёл свою самую интересную улику. Игра усложнилась. Но я был готов. Я был больше, чем человек. Я был орудием. Я был правосудием. И правосудие не знает пощады. Убийца Женя