Дизель

Запах сигарет преследовал Игоря ровно столько, сколько он себя помнил, если не больше. Сначала этот горький запах был связан с отцом. Теми возможностями, которые могли бы быть у них. А ещё с его стряпней с утра пораньше, когда в еду обязательно попадала какая-то кожура или прочая дрянь, которая у обычных людей выбрасывалась. Вечно одинокая пачка всегда валялась где-то на столе или под столом напротив телевизора, если отец не прятал их к деньгам на стиралку, что происходило куда чаще. После того, как умер отец и квартира опустела, это было единственным, что дарило долгожданное спокойствие. Словно отец всё ещё был рядом. Словно он выйдет из-за угла, тихо матерясь про себя и всё равно случайно проливая молоко на пол. Его жизнь никогда нельзя было назвать "нормальной", но когда мелкий Игорь привычным делом открывал окна и проветривал квартиру от сигаретного дыма, для него она была самой что ни на есть нормальной. Что же до Федора Ивановича – Игорь видел в его глазах, что ему настолько же больно, если не больше. Он тогда не знал, что это называется ностальгией, но когда он первый раз попался на том, что курит, на лицо Прокопенко скользнула грустная улыбка, пока тот крутил в руках мятую пачку с последней оставшейся сигаретой. А потом в двери также неожиданно постучался колледж. Со всеми его проблемами и, наоборот, свободами. И Игорю сложно было остановиться перед соблазном присоединиться к привычкам своего отца. Началось с коротких перебежек в курилку возле магазина через дорогу и стрелянием хреновых коротких сигарет у парней постарше, а на последнем курсе он и сам стал тем парнем, у кого просили покурить. Игорю думалось, что, быть может, в Академии станет попроще, что дисциплина поможет сгладить углы и двигаться дальше без плохих привычек. Но потом огонёк зажигалки перебегал на краешек сигареты, и внутренний голос Игоря, говоривший, что надо завязывать, затихал. Безвозвратно тух под металлической крышечкой. Пачка с сигаретами, покоившаяся в кармане кожанки, стала неотъемлимой частью его самого наравне с шаурмой и кепкой. Работа в полиции стала его ещё одной страстью, но даже она порой не могла побороться с его первой зависимостью. И Игорь бежал. Бежал от себя, бежал от дыма и воспоминаний... Просто бежал как можно дальше, не останавливаясь, пока глотку не начнет раздирать бешеным кашлем, а мирные люди его родного города не будут спать спокойно. Бег придавал ему сил и уверенности в своих же силах. Боль в руках показывала, что он ещё чего-то стоит. Что возможно он действительно достойный сын своего покойного отца, как с улыбкой подмечал Прокопенко. Сигаретка во всей этой системе была той константой, которую его близкие перестали пытаться решить. Дима появился как молния среди ясного неба, дополняя до этого одинокий гром и поражая его своей яркостью и бесконтрольным позитивом. Но Игорь никогда не пытался произвести на людей благоприятное впечатление, и Дима не стал тем волшебным исключением, на который все рассчитывали в полицейском участке. Игорь всё также язвил и был невыносим как на заданиях, так и вне работы, особенно когда не выходило спокойно докупить. Рядом с ним такой парень как Дима выглядел слишком хорошеньким, чтобы быть правдой. Чистым и спокойным. Между силой и разумом Дима выбирал холодный расчет и логику, а Игорь вечно бросался из огня да в полымя, за что почти всегда расплачивался разбитыми костяшками, расцветающими синяками и покосившейся перегородкой носа. Но даже это не мешало Игорю подняться на ноги и доковылять до угла квартиры и свалиться у стенки, где была припрятана лишняя пачка сигарет "на черный день". Дима не скрывал, что ему не нравилось курение. Особенно когда это был Игорь, с которым он проводил большую часть своего свободного времени, и за это время магазин прищепок для носа становился всё более и более привлекательным. – Твоя страсть к курению просто невероятна, Игореш, - покачивая головой, не единожды повторял Дима. Он не пытался изменить Грома, но всё его существо стремилось к тому, чтобы помочь ему разобраться с монстрами, которые живут под кроватью и отгрызают от Игоря по кусочку каждую секунду, пока сизый дым окрашивал воздух возле одного из подъездов. Игоря это забавляло. Забавно было смотреть на то, как Дима морщит нос, каждая клеточка которого покрыта веснушками в летнее время года, и стойко держался, пока законопослушный Игорь Гром заканчивал очередную сигарету за утро, зайдя в ходе расследования в какой-то богом забытый район. И Игорь отвечал ему тем же, молча слушая рапорт о найденных вещах одного из свидетелей. Он просто ждал, когда же Димка сломается и подаст заявление, чтобы сменить напарника. Или, на крайний случай, на увольнение. Ведь Игорь – самый худший вариант, который можно было дать стажёру в первый год работы. Ему, должно быть, и так тяжело приходится осваиваться на новом месте, и как бы Грому ни было жалко этого худощавого парнишку, он ничего не мог с собой поделать. Страх потерять человека, чрезвычайно важного одновременно и для него самого, и для полиции, играл в этом отнюдь не последнюю роль, и беспомощность брала вверх. Но вот ожидание скорой разлуки начало тянуться дольше, чем должно было, и Игорь стал замечать, что кое-что изменилось. Он с напряженно делал очередную затяжку и наблюдал, как Дубин рисует, усевшись на скамейку чуть в стороне от переулка, где сгорбился над зажигалкой Игорь. Дима удивил его тем, что остался. Не ушел, когда стало пахнуть жареным. Да, он сделал шаг назад, когда Игорь закрыл перед его носом дверь, но преданно дожидался, пока тот остынет и сможет раскрыть свои глаза, заглядывая в документы по делу. Терпение, которое проявлял Дубин, постепенно начинало притягивать к себе Игоря. Тот и не заметил, когда стал брать две шаурмы вместо одной и добавлять в заказ парочку соусов, которые Дима позже использовал для готовки чего-то ещё третьего. У Игоря никогда не было достойной замены сигаретам. Он не искал альтернативы. Это было просто. Доступно и понятно. К тому же нередко помогало на работе: людям легче разговориться, когда они видят, что человек "из своей тусовки". С другой стороны, запах от отцовских сигарет так въелся в куртку за несколько лет, что о наличии у него зависимости можно было понять даже без слов. Но потом, опять же, дай бог ему здоровья, в его жизни появился Дима, блять, Дубин, со своими улыбчивыми глазами и жалостливым тоном. Зимой дни выстраивались в сплошную линию, пролетая мимо, как Игорь подскользнулся на льду одним холодным утром возле дома. Завтрак, сигареты, обед, возможно снова пробежка до курилки, дело... Февраль утекал сквозь пальцы фигурными снежинками и промерзшими улицами Санкт-Петербурга. Игорь тогда сам Диме предложил прогуляться за пределы участка, чтобы глотнуть холодного воздуха перед тем, чтобы застрять в офисе на ближайшую бесконечность часов. Дима вновь пристально наблюдал за тем, как тот открывает картонную пачку и вертит в ладони объект своей многолетней страсти. Игорь взглянул на него тогда и еле удержался, чтобы не уронить сигарету. Дима стоял молча, будто не замечая, как в его пшеничных волосах запутывались одинокие хлопья снега, но его выражение лица говорило ещё больше, чем могли сказать тысячи фраз. Это было смирение с тем, что Игорь именно такой, как он есть. Со своей агрессией, со своей настойчивостью и своеобразными методами работы. Но в робкой улыбке скрывалась послание, заставившее Игоря убрать сигареты подальше и придвинуться чуть ближе, спрашивая разрешения. Гром сомневался только в себе и нисколько – в Диме. Дубин умел его удивлять, и тепло, прокатившиеся по его телу, когда их губы соприкоснулись в первый раз, было ещё доказательством поразительного феномена по имени "Дмитрий Евгеньевич Дубин". Дима смог найти к нему подход, и на душе у него от этого расцветали пышные бутоны красивейших душистых цветов. Он сделал невозможное – он сделал так, чтобы мужчина, которого он любил, захотел изменить и поменять самого себя. А у Игоря, в свою очередь, появилась новая страсть, и её было отнять ещё сложнее, чем прежнюю. Ведь он любит. И любят его. А уж эта страсть продержится в его жизни ещё дольше, чем он сможет только вспомнить.