Привычка

      Дремота накатывает после разрядки, но поддаваться вторящей ей ломоте в пояснице совершенно не хочется. А вот курить — вполне себе. Он, между прочим, давно не притрагивался к табачной мути. Однако сопутствующий “ущерб” от проживания со сверхдержавой под одной крышей спокойной борьбе с вредными привычками не способствует вовсе.       Кровать скрипит, Байльшмидт шарит рукой по тумбочке не глядя. Довольно потягивается, находя искомое. Встаёт, натягивая на себя еле уцелевшую в недавнем “побоище” майку. С домашними штанами сложнее, потому довольствуется только натянутыми семейниками. С другой стороны кровати — слабое шуршание одеяла. Ванька разнеженный, в отличие от пруссака, сну противиться не стал. Ну и пусть.       Перед выходом на балкон, Гилберт невзначай взглядом ловит своё отражение в длинном зеркале у шкафа. Ну и видок... Вся шея — поле боя с алеющими пятнами, а на спину и вовсе смотреть страшно. Ей Богу, будто тигры саблезубые драли. Ну или медведь. Один такой, невинно сопящий в его подушку.       И всё-таки от весёлого посвистывания Экс-Пруссия не воздерживается. Как-никак, а шрамы и “боевые” ранения — лучшее украшение мужчины. Великому льстит такая жажда в нём. Приятно клокочет что-то под рёбрами, чему раньше не удавалось и не хотелось давать название, а сейчас... Уже и не нужно, всё давно понятно и без слов. Они порой всё безвозвратно портят.       Балкон встречает Байльшмидта летней прохладой. Предрассветная тишина. Идиллия. В пору закурить, что пруссак, собственно, и делает. Затяжка плотная, клубок дыма выдыхает привычно, не морщась. Вот что значит — дело привычки. Конечно, второй смерти от рака лёгких ему не видать, но пагубный способ вредительства всё ж хотелось бросить. У Брагинского, вон, получилось! А чем Великий хуже?       К слову, о силе воли. Иван на горизонте появляется рано — и получаса не прошло с утренних “прусских хождений” по их скромной жилплощади. Видок у России ничуть не лучше, чем у Экс-Пруссии. Всё-таки Гилберт тоже соскучился, а сдерживаться — не в его характере.       Пруссак не оборачивается сразу, размеренно тянет крайнюю сигарету. В ларёк за новой пачкой идти в лом, да и в целом, чем богаты — тем и рады! Нежданный русский рядышком устраивается тихо, только ранее скрипнувшая дверь и сонный зевок выдавали его присутствие. Потому что немец завис взглядом где-то между крышами соседних пятиэтажек.       В реальность его возвращают холодные ладони на талии, с хозяйской небрежностью разминающие вновь занывшую поясницу. Ушлый гад, сам “потрудился”, сам и ластится. Молчать вместе можно долго. У них сейчас — всё время этого мира имелось в запасе.       Но какая-то мошка с укусом делится с Брагинским темой к разговору:       — Ещё есть?       Лаконично и просто до смешного. Полосует взглядом по лицу нарушителя тишины, вновь цепляясь за ничем не прикрытый зарубцевавшийся шрам, опоясывающий всю шею.       — Не-а. — не менее лаконично и доходчиво отвечает немец.       — Дай-ка мне. — нарочито небрежно звучит голос русского.       — Ты ж бросил, а? — едко подмечает пруссак.       — Ну тебе жалко, что ль? — тактика “вопросом на вопрос” рабочая, однако...       — Да. — без малейшего намёка на муки совести чеканит немчура.       Однако не в этом случае. Вздох со слабым, более шутливым возмущением, сопровождаемый еле слышным смешком:       — Вот жук.       — Какой есть, ксе-е.       На какое-то время тишина снова селится с ними по соседству. Уютная. Лёгкая. Русской наглости нет предела, но Великого вновь разморило и он позволяет Ваньке-дураку вольности. Пускай, потом возьмёт с процентами.       От устроившейся на его многострадальном плече макушки доносится с подколом:       — Сдам тебя когда-нибудь в дом престарелых. Вот там и будешь вредничать.       — И повесишься от тоски без Великого. — ответная колкость не заставляет себя долго ждать.       — Ага, на петельке с бантиком.       — Дурак. — выдох крайней тяги и окурок селится к другим в хрустальную пепельницу.       — Какой есть. — достигает апогея Ванькино ехидство.       Светает.