Fiend

Я открыл глаза, но не увидел ничего, кроме слабого свечения, исходившего от моего собственного тела. Вокруг простиралась бескрайняя, всепоглощающая пустота — ни пола, ни потолка, ни горизонта. Я огляделся по сторонам, повернул голову влево, вправо, посмотрел вниз, ничего. Лишь непроницаемая темнота, плотная и осязаемая, словно я оказался запертым в чреве чего-то бесконечно огромного. Похлопав глазами и машинально ощупав себя, я заметил, что одежда на мне странно отличается от привычной. Вместо формы Уборщика или хотя бы повседневного шмотья на мне была ободранная футболка со множеством дыр — настолько ветхая, что сквозь неё проглядывала кожа. Шорты, чей подол был рван в лохмотья, едва держались на бёдрах. А ноги были совершенно босыми, и я чувствовал под ступнями… ничего. Ни холод, ни тепло. Абсолютное отсутствие ощущений. Внезапно пространство вокруг меня пронзила радужная волна — яркая, переливающаяся всеми цветами спектра, она прокатилась сквозь темноту, словно рябь по поверхности чёрного озера. И мир начал обретать форму. Из пустоты проступили контуры, размытые сначала, затем всё более чёткие. Песок под ногами, раскалённый воздух, дрожащий от зноя горизонт. Я стоял посреди мусорной пустыни, а вокруг меня громоздились громадные груды мусора, сжимавшие пространство в неровное, удушающее кольцо. Запах гнили и ржавчины ударил в ноздри. — Ты чего-то не торопился сюда, — раздался голос. Знакомый до тошноты, до скрежета зубов. До холодка вдоль позвоночника. Я мгновенно обернулся и увидел человека. Хотя нет — не человека. Это было буквально моё отражение. Я словно смотрел в зеркало, только зеркало это смотрело на меня с выражением абсолютного превосходства и ледяного презрения. Те же черты лица, те же волосы, та же фигура — но его глаза горели иначе. В них не было ничего человеческого. Он стоял, слегка склонив голову набок, рассматривая меня так, как энтомолог рассматривает приколотое к картону насекомое. — Так это ты? — коротко спросил я, сосредоточив на нём всё своё внимание. Каждый мускул в теле напрягся. Он не ответил. Вместо этого начал неспешно ходить вокруг меня, описывая медленные, хищные круги. Его босые ноги не издавали ни звука на песке. — Кто — ты? — наконец произнёс он, ткнув в меня пальцем. Не вопрос, а утверждение, облечённое в форму вопроса. Я не понял, что он имеет в виду, но, уловив его хмурый, темнеющий с каждой секундой взгляд, решил не тянуть: — Тот голос, что всю жизнь мешает мне жи— … Я не успел договорить. Он сорвался с места с такой скоростью, что мой глаз не уловил движения, за ним был лишь размытый силуэт, а в следующее мгновение его колено уже вбивалось мне в живот. Удар был чудовищным. Не просто сильным — он ощущался так, будто мне в солнечное сплетение влетел таран. Всё тело скрутило спазмом боли, внутренности словно перевернулись. Я согнулся пополам, хватая ртом воздух, который отказывался заполнять лёгкие. — Здесь ты — никто, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово сочилось ядом и презрением. — Ты забыл, кто спасал тебя, когда ты попадал в самое дерьмо? А? Ещё один удар коленом — точно в то же место. Мои ноги подломились, и я рухнул на колени, обхватив руками горящий от боли живот. Песок впился в голые коленки. На голову мне опустилась его босая нога, жёстко и увесисто. Она вдавила моё лицо вниз, не давая подняться. Зёрна песка впечатались в щёку и лоб. — Кх… Что тебе, чёрт возьми, нужно от меня? — выдавил я сквозь боль. — Мне? О-ох, ты что-то напутываешь, — протянул он, и я почувствовал, как давление на мою голову усиливается с каждым его словом. — Это ты сюда явился какого-то чёрта и смеешь разевать свой рот передо мной. Я не мог ничего сделать. Просто ничего. Ни пошевелить рукой, ни напрячь мышцу, ни даже перевернуться. Тело отказывалось подчиняться, словно кто-то перерезал все нити, связывающие мою волю с плотью. Абсолютная, унизительная беспомощность. — Терпи… как ты всегда терпел, сопляк, — его голос стал тише, вкрадчивее, и от этого ещё страшнее. — Запомни раз и на всю жизнь. Когда ты отдашь мне своё жалкое тело, я стану богом этого ничтожного мира. И ты будешь сидеть в первом ряду, наблюдая, как все дорогие тебе люди будут умирать один за другим… Он сделал паузу, словно смакуя собственные слова. — И эта девчонка, да? Риё? — он произнёс её имя так, будто пробовал его на вкус, и мне захотелось вырвать ему язык. — Её смерть будет первой, которую ты увидишь. Это станет твоим уроком на всю оставшуюся жизнь: в этом мире всегда есть бог, стоящий над всеми. И ты должен запомнить… — давление его ноги стало невыносимым, кости черепа, казалось, вот-вот треснут. — Этим богом… буду я. Ярость вспыхнула внутри меня — раскалённая, ослепительная и всёсжигающая. За каждое его слово. За каждое прикосновение его грязной ноги к моей голове. За имя Риё, произнесённое его погаными губами. Кем он, чёрт возьми, себя возомнил? Всё моё существо полыхало в единой агонии злости — чистой и концентрированной, затмевающей даже боль. — Я убью т-тебя, рг— … — прохрипел я, вкладывая в каждый звук всю свою ненависть. — Что ты сказал, сопляк? Ты убьёшь меня? АХАХАХАХАХА! — его хохот разнёсся по пустыне, отразился от мусорных гор и вернулся многократным, издевательским эхом. — Походу, ты настолько туп, да? Ты до сих пор не понял? Позволь, я тебе проясню. Он схватил меня за волосы и рывком притянул к своему лицу. Наши глаза — одинаковые и в то же время бесконечно разные, оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. В его зрачках я увидел бездну, не метафорическую, а самую настоящую. Пустоту, из которой веяло чем-то древним и бесконечно жестоким. — Ты — лишь таракан, мешающийся у меня под ногами. И скоро ты это поймёшь, — прошипел он, и его голос больше не был громким. Он стал тихим, почти интимным, и оттого — невыносимо жутким. — А теперь не трать больше моего времени. Сдохни. В его руке возник один из кинжалов, он материализовался буквально из пустоты, соткавшись из самого воздуха. Но это был не мой кинжал. Если мои клинки горели сдержанным алым сиянием, то этот… этот был пожаром. Чёрно-багровое пламя клубилось вокруг лезвия, от него волнами расходилась зловещая аура, настолько тяжёлая и удушающая, что сам воздух вокруг, казалось, умирал от её прикосновения. Я физически ощутил исходящее от клинка обещание абсолютного, безоговорочного уничтожения. Я потерял голову быстрее, чем успел это осознать. В буквальном смысле. Мир перевернулся, небо и земля поменялись местами, и последнее, что я увидел: собственное обезглавленное тело, всё ещё стоящее на коленях, прежде чем темнота поглотила всё. ----- Я резко проснулся, покрытый холодным потом и тяжело хватая ртом воздух. Мои руки мгновенно метнулись к шее, ощупывая её, проверяя целостность. Пальцы лихорадочно пробежались по коже — голова на месте, всё в порядке. Затем я торопливо осмотрел остальное тело, убеждаясь, что оно всё ещё при мне, что ничего не отсечено, не отрублено, не исчезло. Медленно стабилизируя сбившееся дыхание, я обвёл взглядом лазарет. Койка Грисса пустовала, его уже выписали или он сам ушёл. За окном тускло светило солнце Поверхности, пробиваясь сквозь извечную пелену облаков. Посмотрев на часы, висевшие над дверью, я понял, что сейчас уже полдень. Я проспал добрых полдня. «Твою ж мать…» — мысленно выругался я, закрывая лицо ладонями. Это был лишь сон. Просто сон. Я повторял это себе как мантру, но убедительности не прибавлялось. Ощущения были слишком реальными, слишком настоящими. Боль от ударов, удушающее давление ноги на затылок, холодное касание лезвия к шее, всё это до сих пор эхом отдавалось в теле. И страх. Страх, который я испытал там, во сне, никуда не делся. Он осел где-то в груди тяжёлым, липким комком и отказывался рассасываться. Я медленно сел на койке, опустив босые ноги на холодный пол. В этот момент дверь лазарета отворилась, и внутрь вошла Аеша — та самая девушка-медик, которую так хвалил Грисс. Я бросил на неё быстрый, цепкий взгляд и спросил, не тратя времени на приветствия: — Где мои кинжалы? Она вздрогнула от резкости моего тона — видимо, не ожидала, что я уже в сознании, а тем более в таком взвинченном состоянии. Не произнеся ни слова, она указала на шкаф в дальнем углу помещения. Я рывком поднялся с койки и направился к нему. Открыв дверцы, обнаружил свою починненую куртку Уборщика, аккуратно висящую на вешалке. Снизу лежали кинжалы — завёрнутые в свёрток вместе с поясом. Быстро накинув куртку на плечи и сунув оружие на привычное место, я, не оглядываясь, покинул лазарет. Выйдя за дверь и миновав пару поворотов коридора, я внезапно ощутил дикую, раскалывающую боль в голове. Она пронзила черепную коробку, словно раскалённый прут, заставив меня пошатнуться. Весь мир зазвенел и поплыл перед глазами. Я прислонился к стене, вцепившись обеими руками в виски, и медленно сполз по ней вниз, присев на корточки. «Заглядывай ко мне почаще, сопляк. Обожаю видеть тебя в беспомощном и абсолютно жалком виде», — голос сочился ядом и самодовольством, каждое его слово впивалось в мозг раскалённой иглой. — Кх-х… иди к чёрту, псих, — процедил я сквозь стиснутые зубы, медленно поднимаясь и опираясь о стену, пытаясь подавить пульсирующую боль. «О-о-о, жди сюрприза, сопляк. Перед тем как все твои дорогие дружки подохнут, я знатно поиграюсь с тобой», — прошипел он напоследок, прежде чем его присутствие отступило, растворившись где-то на задворках сознания. Боль в голове постепенно утихла, сменившись тупой, ноющей тяжестью. Я перевёл дыхание и двинулся дальше по коридору. Мой живот громко заурчал, настойчиво требуя еды видимо, я не ел со вчерашнего дня. Быстро сориентировавшись, я направился в сторону столовой. Путь пролегал через общую комнату Уборщиков. Но не успел я дойти до неё, как из дверного проёма общей комнаты начало выползать нечто… большое. И чёрное. Оно с трудом протискивалось сквозь дверной проём, застревая боками и издавая влажные, чавкающие звуки. Когда эта масса наконец вывалилась в коридор, я увидел её спину, хотя назвать это спиной можно было лишь с большой натяжкой. Существо занимало весь коридор целиком, и всё его тело… напоминало раздувшийся донельзя пузырь. Бугристая, поблёскивающая поверхность, странные выпуклости, подозрительные колыхания. Я машинально протёр глаза. Раз. Другой. Проверяя, не мерещится ли мне это после кошмара и головной боли. — ЭЙ!! ЭЙ!! ЗДЕСЬ КАКОЙ-ТО СТРАННЫЙ ЧУЖАК!! — раздался знакомый голос откуда-то из-за пузыря. В этом возмущённом вопле я безошибочно распознал Занку. — Иди к чёрту, Ры-ы-ыг… — тяжело, с явным трудом проговорил пузырь, завершив фразу громкой, утробной отрыжкой. «ЧТО ЗА НАХУЙ?» — мысли заметались в голове хаотичным вихрем, сталкиваясь друг с другом и разлетаясь осколками. Я непроизвольно отшатнулся, спина ударилась о стену, а ноги вдруг стали ватными. Мозг отказывался обрабатывать увиденное, словно натолкнувшись на непреодолимую стену абсурда. И впервые в жизни, впервые за все годы, проведённые среди трупов, мусорных зверей и кровавых схваток. Я отключился от чистого, незамутнённого шока. Ноги подкосились сами собой, мир пошатнулся, и я рухнул на холодный пол коридора, словно душа моя решила, что с неё хватит, и попросту покинула тело, не желая иметь дело с этим безумием. ---- — Э-Э-ЭЙ, Кер! — сквозь плотную пелену забытья до меня доносились голоса, размытые и далёкие. Этот язвительный, чуть насмешливый тон я узнал бы из тысячи… Эндзин. «Какого?.. Что это вообще было?..» — мысли ворочались в голове тяжело и неохотно, словно кто-то пытался провернуть заржавевшие шестерёнки. — Кер! Ты чего разлёгся посреди коридора? Тебе плохо? — этот обеспокоенный голос я узнал мгновенно, Риё. В её интонации сквозила неподдельная тревога. Я почувствовал, как её тёплая ладонь хлопает меня по щекам, это было несильно, но настойчиво, в надежде вырвать из объятий беспамятства. Поморщившись от этих бесцеремонных пощёчин, я ощутил, как контроль над телом постепенно возвращается: сначала пальцы дрогнули, потом руки обрели чувствительность, а затем веки наконец-то подчинились моей воле и разомкнулись. Надо мной склонились Риё и Эндзин. Она — с выражением искренней озабоченности на лице, он — с едва сдерживаемой ухмылкой. — Что за… Кто это был, чёрт возьми? — выдавил я медленно, всё ещё слегка контуженный от пережитого. — Этот пузырь? — Риё указала рукой куда-то в сторону. — Это был Рудо! — Ты что, упал в обморок из-за Рудо?! АХАХАХАХ! — Эндзин разразился хохотом, запрокинув голову. Его смех эхом разнёсся по коридору, и секундой позже к нему присоединилась Риё, не в силах сдержать рвущееся наружу веселье. «О боже мой…» — я мысленно простонал, уставившись в потолок и медленно проведя ладонями по лицу. Это было уже слишком. Даже для меня. Даже после всего того безумия, через которое я прошёл. ----- Я расслабленно развалился на скамейке, зажатый между Эндзином и Риё, которые со скучающим видом наблюдали за Рудо. Напротив него стоял Занка, небрежно перехватывая свой посох, в конце концов, его официально назначили наставником этого парня, или что-то в этом роде. Мы все собрались здесь ради демонстрации способностей Рудо, а именно — его дзинки-перчаток, которые, по слухам, могли превращать что угодно в полноценное оружие. «Интересно… сможет ли он как-то взаимодействовать с моими кинжалами?..» — мелькнула мысль. Прямо сейчас Рудо сжимал в руках обычный кухонный нож и, судя по напряжённому лицу, отчаянно пытался преобразить его в дзинки. Но… глядя на происходящее, становилось очевидно, что что-то шло категорически не так. — Хаа? Ты опять не можешь использовать дзинки? — спросил Занка, скептически склонив голову набок. — Ты… пфхехе, неужто ты настолько увлёкся сладостями, что напрочь забыл, как это делается? ПФФФФ, — Эндзин давился собственным смехом, с трудом выговаривая слова. — Нет… не может быть… — недоверчиво бормотал Рудо, уставившись на нож так, будто тот лично его предал. Слова Эндзина пробуждали во мне лёгкий смех, который я изо всех сил сдерживал. Но он рвался наружу, настойчиво и неумолимо. — То, что должно было стать «проверкой способностей», обернулось «проверкой успешности твоей диеты»! Хорошо хоть, что ты теперь можешь нормально передвигаться и не пугаешь людей своим видом!!! Нет, нет, нет… Смех подкатывал к горлу, ещё чуть-чуть — и плотину прорвёт. Я должен был сдерживаться… — ГЬЯХАХАХААХАХАХАХААХАХА!!!!! — Эндзин захохотал, схватившись за живот и согнувшись пополам. Его заразительный, раскатистый смех стал последней каплей. Перестав как-либо сдерживаться, я выплеснул наружу весь тот хохот, что, казалось, копился во мне с самого рождения. Я смеялся совершенно неумело, я отвык и разучился, возможно, я вовсе никогда и не умел по-настоящему, но смеялся от души, искренне и безудержно. — АХАХАХАХАХАХАХАХАААХАХ! — мой смех оказался пронзительным и каким-то… зловещим. Скорее хохот злодея из дешёвой пьесы, нежели нормальное человеческое веселье. Когда я наконец успокоился, утирая выступившие слёзы, до меня дошло, что вокруг воцарилась странная тишина. Я похлопал глазами и обвёл всех взглядом. На меня таращились с выражениями, варьирующимися от чистого шока до благоговейного ужаса. — ААА! Ты всё-таки умеешь смеяться!! — Риё, чьё лицо озарила широченная ухмылка, вцепилась в меня и принялась трясти за плечи, словно впервые в жизни увидела радугу. Моё лицо предательски залилось краской от её прикосновений — а их было очень, очень много. Несмотря на смущение, по моему лицу скользнула едва заметная, почти призрачная улыбка. Занка и Рудо лишь молча наблюдали за нами с непередаваемыми выражениями на лицах. Но когда все наконец угомонились, Занка откашлялся и заговорил: — Ты ведь любил чинить выброшенные вещи, верно, Рудо? — задал он риторический вопрос, после чего задумчиво потёр подбородок. — Если это и есть основа твоей силы, то тогда… Возможно, твоя способность откликается лишь на сломанные вещи. На мусор. Эндзин слегка заёрзал на своём месте, а мы с Риё молча наблюдали за происходящим. Неподалёку от скамейки лежала небольшая груда мусора, которую я изначально не заметил, когда пришёл сюда. Рудо неспешно подошёл к ней и присел на корточки. — Выбери отсюда что-нибудь, что тебе по душе, — сказал Занка. Мы поднялись и неторопливо приблизились, чтобы разглядеть происходящее вблизи. Рудо извлёк из кучи сломанную вещь — нечто, имевшее форму прямоугольного треугольника, покрытое ржавчиной и сколами. Он сосредоточился, стиснув зубы, и по поверхности предмета побежали багровые линии — точь-в-точь как те, что появлялись на моих кинжалах при активации. Сломанная вещь преобразилась, переплавилась, обрела новую форму: на месте бесполезного обломка появилось острое лезвие насыщенного багрового цвета прямоугольной формы. Все вокруг ахнули. «Эти цвета… Они в точности как у моих кинжалов», — я принял эту информацию к сведению, откладывая её для дальнейших размышлений. — У меня получилось… — произнёс Рудо, глядя на своё творение с неподдельным благоговением. — Твоя интерпретация угодила в яблочко, Занка. Неплохо… Как и следовало ожидать от наставника, — Эндзин одобрительно кивнул в сторону Рудо и похвалил Занку. Тот сначала изобразил на лице нечто похожее на радость от похвалы, но тут же согнал её, заменив привычной самоуверенной миной. — Гении не способны взглянуть на себя так объективно, как мы, обычные люди! — самодовольно заявил Занка, гордо расправив плечи. — Не смей недооценивать разум простого человека! «Он что, настолько не выносит тех, кто превосходит его?..» — подумал я, с лёгким недоумением глядя на Занку. — Я у тебя в долгу, — тихо произнёс Рудо, обращаясь к Занке и не отрывая взгляда от преображённого оружия в своих руках. Мы с Риё и Эндзином переглянулись. На их лицах играли ироничные улыбки, а на моём — скорее выражение в духе «опять он за своё». — Давай попробуешь превратить в оружие несколько предметов подряд. Посмотрим, сколько раз у тебя это получится! — скомандовал Занка, встав напротив Рудо. Рудо взял в руки следующий предмет — им оказался старый, помятый чайник с отломанной ручкой. Активировав силу перчаток, он заставил чайник вспыхнуть багряным пламенем. Металл потёк, перестроился и обрёл агрессивную, усовершенствованную форму того же насыщенного багрового оттенка. — Можешь ещё? — спросил Занка, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. Следующей вещью Рудо выбрал сломанную куклу — безрукую, облезлую, с одним глазом. Активировав перчатки повторно, он преобразил и её. Кукла обрела улучшенную, почти пугающую версию самой себя. — Всё ещё можешь?.. — переспросил Занка, и даже Эндзин, наблюдавший за происходящим из-за наших спин, был заметно впечатлён. — Да сколько ж в тебе сил-то… — не удержался Занка, и в его голосе отчётливо прозвучала нотка зависти. «Его перчатки несут тот же символ, что и мои кинжалы… Неужели все предметы с этим символом обладают такой невероятной мощью?» — размышлял я, но тут из носа Рудо хлынула кровь, и он тяжело опустился на колени. — Та-ак, он использовал дзинки несколько раз подряд, и у него пошла кровь из носа, — прокомментировал Эндзин, почёсывая затылок. — «Качество» твоих дзинки-перчаток отличное, но вот о теле, судя по всему, того же сказать нельзя. — «Качество»? — непонимающе переспросил Рудо, зажимая нос ладонью. — Чем больше времени ты тратишь на заботу о вещи, тем лучше она проявляет себя в качестве дзинки. Мы называем это «Улучшением качества» — чем выше качество, тем больше сила. Но «качество» — не единственный фактор, влияющий на эффективность в бою. Не менее важны опыт и мышление самого пользователя… В общем, и то и другое играет свою роль, — пояснил Эндзин. — Тогда… почему вещи, которые я превращаю в оружие, в итоге разваливаются? Те, что я преобразовал, не разрушились, даже когда я просто менял их форму. Но, похоже, у них есть какой-то предел… — с ноткой грусти произнёс он, уставившись на свои перчатки. Риё неспешно поднялась со скамейки и направилась к нему. — А может быть… у них просто не остаётся предназначения? Ведь ты обладаешь способностью раскрывать ценность вещей, сломанных или выброшенных людьми, верно? Таким образом, когда ты используешь их повторно, они окончательно исполняют свою функцию… и после этого им просто незачем существовать. Весьма необычно, не правда ли? — изложила она свою теорию. Я молча прошёл мимо Риё и Эндзина и остановился прямо перед Рудо. Опустившись на одно колено, чтобы оказаться с ним на одном уровне, я произнёс: — Наши дзинки чем-то похожи. Видишь ли… твои перчатки несут вот этот символ, — я указал пальцем на знак, выгравированный на внешней стороне его перчаток. Быстрым движением руки я извлёк один из своих кинжалов и указал на гарду. — Насколько мне известно, предметы с этой меткой существовали задолго до нашего времени… И все они обладают невероятной мощью при применении, — произнёс я, активируя кинжал и направив в него малую долю «Мысли». Оружие окуталось тусклым багряным свечением, а мои глаза, как я почувствовал по изменившейся реакции окружающих, приобрели более насыщенный красный оттенок. — Как и твои, они не меняют форму. Но цвет, который от них исходит, идентичен твоему, — я продемонстрировал клинок и вернул его обратно в ножны. Все вокруг смотрели на меня с неприкрытым интересом и лёгким потрясением, но Рудо — тот глядел так, словно увидел нечто совершенно сверхъестественное. — Что это значит? — спросил за всех Эндзин. — Я… сам пока не знаю, что это значит. Но, наблюдая за тем, как работают его перчатки, я заметил эту схожесть. Возможно, это не совпадение. Повисла короткая пауза, которую нарушила Риё: — Кстати, Рудо. У твоих перчаток есть имя? — Имя? — переспросил он, словно ему заговорили о чём-то совершенно немыслимом. — Ну да! Обычно ведь дают имя чему-то важному для себя, верно? Например, мой дзинки зовётся Жнец. Дзинки Эндзина — Разрушитель. Дзинки Занки называется Любимый Посох. А дзинки Кера называется… называется… — она захлопала глазами, осознав, что не помнит — или никогда и не знала — имени моих кинжалов. Повернувшись ко мне, она неловко спросила: — О-ой, Кер, я забыла имя твоих кинжалов. Можешь напомнить? Я вопросительно уставился на неё, а затем, поразмыслив, с неприятным удивлением осознал, что я и сам ни разу об этом не задумывался. — …Я об этом даже не задумывался, — произнёс я приглушённо. — Вам обоим стоит дать своим дзинки подходящие имена, — заключила Риё с наставительным тоном. --- Шагая по коридорам штаба Уборщиков, я был одержим одной-единственной целью — найти комнату Риё. Меня внезапно одолела нестерпимая тяга к сладкому, а единственным человеком, знавшим, где во всём штабе хранятся сладости, была именно она. Вспомнив, что её комната располагается прямо над моей — этажом выше, — я произвёл нехитрые вычисления, сопоставив расстояние между дверями, чтобы оно совпадало с расположением моей собственной. Миновав несколько дверей, я остановился перед той, которая, по моим расчётам, должна была быть искомой. По причине полного и абсолютного отсутствия каких-либо познаний в области элементарного этикета — а именно того непреложного правила, что перед входом в чужую комнату следует постучать, а уж тем более если речь идёт о женской, — я просто потянулся к дверной ручке и распахнул дверь. Первой, кого я увидел, была Риё. Она стояла, разглядывая что-то на стене, повернувшись ко мне боком. Но был один нюанс. На ней не было никакой одежды, за исключением полотенца, небрежно наброшенного на грудь. Мой взгляд — абсолютно непроизвольно, клянусь — скользнул по её фигуре. Миниатюрное, подтянутое тело. Утончённая, узкая талия. Бёдра средних пропорций. Но больше всего поражали волосы — её красные волосы были распущены, и они оказались невероятно длинными, ниспадая до самых ягодиц шёлковым водопадом. Однако мой взгляд неумолимо вернулся к её лицу, и всё моё внимание замерло на её утончённом, красивом личике, чьи глаза — живые и лукавые — в свою очередь изучали меня. Время словно застыло. Мы стояли так, глядя друг на друга, и секунды тянулись, как часы. Она — без малейшей капли стыда или смущения — изобразила на лице свою фирменную ухмылку, повернулась ко мне всем корпусом и, помахав рукой, беззаботно спросила: — О! Кер, что-то надо? Она махала всей рукой, а не только кистью, и от этого размашистого движения полотенце, лежавшее на её груди, предательски соскользнуло, обнажая то, что было под ним. Я зафиксировал весь свой взгляд исключительно на её глазах. Как бы настойчиво искушение ни тянуло мой взор вниз, я держался стойко. Железная дисциплина, закалённая годами выживания, пригодилась мне сейчас как никогда прежде. — Ой! Я уронила, сейчас подниму! — сказала она с обезоруживающей непосредственностью и начала наклоняться… Я не выдержал. Развернувшись на ботинках, я вышел и захлопнул за собой дверь, успев лишь выдавить: — Переоденься и выйди… Это было всё, что я сумел произнести, прежде чем моё дыхание стало невыносимо тяжёлым. Температура тела, казалось, подскочила на несколько градусов, лицо пылало так, словно я сунул его в печь, а определённая часть моей анатомии недвусмысленно дала о себе знать. Всё моё лицо выглядело так, будто я готов взорваться в любую секунду. Я прислонился спиной к двери и медленно сполз по ней вниз, закрыв лицо обеими ладонями. Моё сердце колотилось с такой неистовой силой, что, казалось, рёбра вот-вот треснут от ударов изнутри. Каждый удар был гулким почти оглушительный. Он отдавался в висках, в горле и в кончиках пальцев. Грудная клетка ходила ходуном, будто там бился не орган, а обезумевший зверь, отчаянно рвущийся на свободу. Кровь грохотала в ушах прибоем, заглушая все звуки окружающего мира. Я физически ощущал, как сердце подскакивает к самому горлу при каждом сокращении, угрожая выпрыгнуть прямо через глотку. Дыхание давалось с трудом, рваное, судорожное, словно я только что пробежал марафон, а не просто стоял, прислонившись к двери. Ладони вспотели, пальцы мелко дрожали. Жар растекался по всему телу волнами, концентрируясь где-то в районе груди и ещё кое-где значительно ниже. «Какой же ты слабак», — голос протянул эти слова с ленивым, почти скучающим презрением, словно наблюдал за возней особенно жалкого насекомого. — «Она была прямо перед тобой. обнажённая, бери и делай что надо, это же так просто, так естественно. А ты сбежал, как нашкодивший щенок, поджав хвост. Как же скучно… Как же невыносимо, тошнотворно скучно смотреть на твоё жалкое существование». Каждое его слово сочилось такой густой, вязкой скукой и разочарованием, что они ощущались почти физически, словно кто-то медленно выливал мне на мозг ведро ледяной воды. В его тоне не было ни злости, ни насмешки — лишь бесконечное, всепоглощающее равнодушие к моим метаниям, равнодушие существа, для которого человеческая мораль была не более чем забавным недоразумением. Но даже его яд не мог заглушить этот грохот в груди — первобытный, мне не подвластный, абсолютно и унизительно человеческий. «Блять…» – всё что я смог сказать у себя в голове.

-----

Дыхание постепенно приходило в норму медленно и неохотно, словно тело всё ещё сопротивлялось возвращению к реальности. Я тяжело выдохнул ещё раз, выталкивая из лёгких остатки напряжения, и именно в этот момент дверь справа от меня распахнулась. Из проёма вышла Риё, уже облачённая в форму Уборщика, застёгнутую, приличную, совершенно невинную. Она бегло огляделась по сторонам и обнаружила меня, едва успевшего прийти в относительное спокойствие. На её лице не было ни тени смущения, словно ничего не произошло, словно я не видел её несколько минут назад в совершенно ином виде. — Кер, так что нужно было? — спросила она своим обычным, беззаботным тоном. Я отчаянно пытался не смотреть на неё. Куда угодно — на стену, на пол, на потолок, на чёртову дверную ручку, только не на неё. Стыд за всю произошедшую ситуацию бил меня прямо в сердце раскалёнными молотами, а её обнажённый образ намертво завис перед внутренним взором, отказываясь исчезать. — А-а-а... Где сладости? — выдавил я с до ужаса неловкой интонацией, уставившись на ни в чём не повинную стену и нервно потирая шею. — Сладости? Так их все Рудо сожрал тогда, — ответила она всё тем же беззаботным тоном, словно сообщала о погоде. Эта информация пробила мне череп, как пуля из пистолета. Контрольный выстрел в лоб. Пережил весь этот кошмар, всё это унижение, всю эту пытку, чтобы узнать, что сладостей попросту не существует. Я провёл ладонями по лицу, словно пытаясь стереть с него разочарование. — Ладно... Я... — начал я, по-прежнему старательно избегая её взгляда, отчаянно пытаясь сформулировать хоть какое-то подобие вопроса или, быть может, извинения за произошедшее. Прошла минута мучительного молчания. Я стоял как истукан, перебирая в голове варианты фраз, и каждая казалась глупее предыдущей. Наконец, собравшись с духом и приняв решение сказать хоть что-то, я поднял взгляд — и тут же столкнулся с её зелёными глазами, которые смотрели мне прямо в душу. Пронзительные и насмешливые. — Э-э-э... извини, что вошёл так... — выдавливал я из себя каждое слово по отдельности, словно они были покрыты шипами. Она слегка расширила глаза — всего на мгновение, а затем на её лицо наползла знакомая ухмылка, но на этот раз в ней было что-то... иное. — Да всё в порядке! — махнула она рукой. — У меня есть ещё мои, личные сладости. Хочешь? — спросила она, и её взгляд сделался каким-то... хищным и острым, будто на меня смотрел голодный лев, а не девушка. Моё лицо мгновенно просветлело. Все недавние переживания испарились, вытесненные простой, незамысловатой радостью. — Да-да, хочу! — выпалил я с энтузиазмом, которого сам от себя не ожидал. Я шагнул в комнату, и она закрыла за мной дверь. Щёлкнула щеколда. Оказавшись внутри, я принялся быстро осматривать помещение в поисках обещанных сладостей. Кровать была элегантно застелена — ни складочки, ни морщинки. На столе пусто. Распахнутый шкаф зиял пустотой полок. — А где сладости? — спросил я, и в моём голосе прозвучало искреннее недоумение. Она медленно приближалась ко мне. Её пальцы скользнули к застёжке куртки Уборщика, и та соскользнула с плеч, упав на пол беззвучной тёмной волной. Подойдя вплотную, она приподнялась на носочки, её губы оказались у самого моего уха. Я почувствовал её тёплое дыхание на коже, и по позвоночнику пробежала электрическая дрожь. — Прямо здесь~ — прошептала она, и её голос был подобен шёлку, скользящему по обнажённому нерву.