Woman for sin

      Хрупкое создание стояло на коленях перед троном, сотканным из райских цветов. Белоснежные волосы рассыпались по мраморному полу, крылья, сложенные за спиной, всё же малость дрожали. Она только что вернулась к отцу с очередного задания, где мор косил детей.       — Я выполняла твою волю, — прошептал ангел. — Я любила их, любила всегда. И я не могла смотреть, что ты с ними делаешь, отец.       — Ты слишком много на себя берешь, Астрея. Ты отдала им часть своей благодати, позволила прикасаться к тебе. Позволила смердящему скоту думать, что они достойны небесного света. Я отправлял тебя не ради утешения детей убийц, насильников. Ты не должна была утешать тех, кто искупления не достоин. В чем прок спасать утопающего?       — Все достойны искупления, о отец, не твоими ли устами писаны правила? Так почему я не вправе их любить? Они такие же создания, как и мы.       — Они подобны нам. Подобны мне! Но они не мы! Я велел любить и оберегать, тех, кто действительно молит о помощи, чьи сердца жаждут истинного искупления. Я не говорил: «Растли себя перед червями». Ты дала им ложную надежду, а что дали тебе они? Сломали тебе крылья? Нет? Так я исправлю это.       Шепфа поднялся и заполнил весь свет, удерживая ангела меж указательным и большим пальцами, переложил её в свою большую ладонь.       — Ты хотела быть с ними? Хотела их любви? Получишь её сполна, за своё непослушание в очередной раз. Вступишь на землю без моей печати, без моей защиты. Показать пред людьми, как такая же гниющая плоть им подобная. Как та, кого они смогут трогать. И ты узнаешь, чего стоит человеческая «любовь», когда с тебя собрана божественная суть.

***

      Первые минуты она просто лежала, вжимаясь лицом в прелую листву. Её тошнило. Тошнило собственной кровью. Такой… неправдоподобной казалась ей кровь, поскольку она и не помнила, когда в последний раз получала какие-либо ранения, а если и бывало, то они быстро затягивались. Резко она вдохнула и закашлялась: воздух здесь среди людей был чересчур тяжёлым, сырым, пах грибами и отдавал резкой гнильцой.       Крылья. Она попробовала пошевелить крыльями и закричала. Их будто наждаком ободрали. Перья, ещё недавно сиявшие перламутром, теперь висели грязными космами, слипшиеся от какой-то дряни. Астрея протянула руку, дотронулась до ближайшего пера и взвыла. Оно не ощущалось, будто было мёртвым, ломким, и когда пальцы сжали его, оно рассыпалось серой трухой.       — Отец… — прошептала она в пустоту, но никто не ответил. Никто никогда больше не ответит.       Она поднялась. Платье, когда-то струящееся невесомым шёлком, сейчас висело на ней мокрыми лохмотьями, прилипая к телу. Белые волосы, её гордость, свалялись в колтуны, в них застряли листья и какие-то жучки.       Она побрела на звук. На звук человеческой речи. Ведь это то, зачем её послали. Люди. Она должна их любить. Иначе зачем всё это? Иначе зачем она вообще теперь существует?       Люди оказались у костра. Трое мужчин, как сказали бы внизу. Пропитые рожи, руки в мозолях и саже, глаза маленькие и злые. Они варили похлёбку и травили байки.       Астрея несколько не решаясь и всё же вышла к ним, спотыкаясь, хватаясь руками за стволы берёз.       — Помогите… — голос сел. — Пожалуйста. Мне нужно…       Они обернулись. Первый, с рыжей щетиной, присвистнул. Второй, лысый, с длинными руками, уставился на её волосы. Третий, самый молодой, с бегающими глазками, смотрел на то, как мокрое платье облепило её грудь и бёдра.       — Ты чё, с неба упала, краля? — оскалился рыжий. — Гляньте, какие патлы. Как у покойницы.       Она вышла к ним как побитое существо, ищущее тепла. Её шаги были нетвёрды, руки дрожали, но в глазах, замутнённых болью падения, ещё теплился отсвет прежней веры: люди — это те, ради кого её посылали, те, кто нуждались в любви, те, кто должен стать её новой семьёй теперь, когда небеса отвернулись. Потому она остановилась в нескольких шагах от костра, позволив им рассмотреть себя. Рваное платье, обугленные пряди волос, крылья, превратившиеся в жалкие культи с обломанными перьями, — весь её облик кричал о бедствии. И она, превозмогая стыд и боль, пыталась всё объяснить: говорила им, что пришла с миром. Что её послали свыше не для наказания, а для утешения. Что раньше она жила среди света, но теперь ей велено быть здесь, среди них, и она принимает это без ропота. Она просила лишь малого: угол, где можно спрятаться от ночного холода и дикого зверья, немного еды, если найдётся, и возможность отогреться у огня. Взамен она предлагала то единственное, что у неё оставалось — способность видеть, залечивать раны и утешать словом. Она не просила многого, лишь позволения разделить с ними кров на эту ночь, а там будь, что будет.       И потому не понимала, почему они молчат. Почему их взгляды скользят не по её лицу, а по изгибам тела, проступающим сквозь прорехи одежды. Почему старший, с рыжей щетиной, усмехается, обнажая гнилые зубы. Она продолжала говорить, всё быстрее, всё отчаяннее, пытаясь пробиться сквозь взгляды их непонимания. Она уверяла, что не принесёт беды, что готова работать, что если они боятся чужаков, она уйдёт на рассвете. Только не гнать сейчас, не оставлять одну в этой чёрной чаще. Её голос срывался на хрип, когда она видела, что слова не достигают цели. Она попыталась шагнуть ближе, к самому костру, к свету, протягивая пустые ладони в знак безоружности. Она думала, что жест доверия растопит лёд. Что люди, как учил Шепфа, отзываются на искренность. Она… ошиблась.       Они лишь переглянулись, а потом дико заржали.       — Слышь, Пахом, — лысый ткнул локтем молодого. — Ангел к нам припёрся. Любить нас будет. Ну ни хрена себе подарочек.       Рыжий поднялся. Он был огромен. От него больше всего разило перегаром и потом.       — Ну, раз любить, давай, — он шагнул к ней, схватил за подбородок своей жёсткой ладонью. Пальцы воняли табаком и дёгтем. — Продемонстрируй нам свою любовь.       — Отпусти… — попыталась отстраниться. — Ты делаешь мне больно. Не надо. Я хочу просто побыть с вами, я…       — Побыть? — рыжий обернулся к своим. — Бабёнка хочет побыть. А мы чё, не люди? Пусть побудет.       Второй подскочил сзади. Она почувствовала, как его ручищи вцепились в её крылья. Не в перья, в сам костяк и он сжал.       — Что вы делаете?! — заорала Астрея, дёрнувшись, но было поздно.       Хруст. То был не тот звук, который издают ветки. Это был звук, с которым ломается живое, вернее, ломались её крылья и нечто… в ней самой. Ангел зашлась в крике. Так она ещё не кричала никогда. Даже когда Шепфа вырывал из неё благодать, даже когда падала сквозь водоворот, ей не было так больно.       — Хорошо идёт, — одобрил лысый, сжимая снова. Левое крыло вывернулось под неестественным углом. Перья, те немногие, что ещё держались, брызнули в стороны, как пух из распоротой подушки. Венозная кровь закапала на землю.       — Пожалуйста, не делайте того, о чем пожалеете… — попыталась ударить рыжего, но тот лишь рассмеялся и отвесил ей такую оплеуху, что мир перевернулся перед глазами. Она упала лицом в грязь, прямо в угли от костра. Шипящая боль обожгла щёку.       — А крылышки-то взаправду, — удивился молодой. Он подошёл, нагнулся, схватил за второе крыло и рванул на себя, пытаясь оторвать.       Крик Астреи перешёл на высокие тона. Ей показалось, что её разрывают надвое. Кожа на спине лопнула, и в разрыв хлынула кровь. Мужчина дёрнул ещё раз, и в руках у него остался клок перьев с мясом. Он брезгливо отбросил его в сторону.       — Фу, дрянь какая.       — Ничё, — рыжий уже расстёгивал штаны. Он подошёл к ней, перевернув носком сапога на спину. — Дрянь, но баба.       Она смотрела на них снизу вверх. Волосы её разметались по грязи, белые, как снег, теперь серые от пепла. Кровь текла по лицу, заливала глаза. Крылья или вернее то, что от них осталось, дёргались в конвульсиях, ломаные, страшные, чем-то напоминая выщипанные куриные.       Один навис над ней. Запах немытого тела, кислой капусты и злобы заполнил всё пространство.       — Не надо… — прошептала она. — Я же вас люблю… я вас всех люблю… за что…       — А мы тебя сейчас тоже полюбим, — хохотнул рыжий, запуская руку в вырез её разорванного платья. Ткань затрещала. — По-нашенски, по-простому.       Астрея закрыла глаза. Она попыталась позвать Шепфу, но там была только пустота. Она попыталась вспомнить свет, но перед глазами стояла только тьма и оскаленные рожи незнакомцев. Пальцы рыжего рванули подол вверх. Прохладный воздух коснулся оголённых бёдер. И тогда она повторно закричала. Кричала долго, пока не сорвала голос. Кричала, до хрипоты. Кричала, когда её передавали из рук в руки. Кричала, когда грязью набивался рот. Кричала, когда рвали её волосы, выдирая их с корнем, чтобы стало удобнее держать. Кричала, когда её тело перестало принадлежать ей.       Никто не пришёл. Никто не спас. Она была одна. И в этой агонии, в этом абсолютном, животном ужасе, где-то на самом дне её существа, там, где раньше теплилась любовь, родилась крошечная, чёрная точка. Точка ненависти.       Крик перестал быть просто звуком, он заполнил всё её существо. Он вырывался из разорванного горла вместе с хрипами, вместе с кровью, вместе с последними крохами надежды. Астрея уже не видела ни лиц, ни неба над головой, только мелькание тёмных силуэтов, только грязь, в которую её вдавливали снова и снова. Тело превратилось в сплошную рану, и каждый новый толчок отзывался не болью даже, а бесконечным, агонизирующим эхом где-то за пределами сознания.       Внемли гласу дочери Твоей, припадающей к краю риз Твоих.       Се, я пред Тобою.       Се, я приношу Тебе не жертву, но мольбу.       Не за себя — за них.       За тех, кто ходит во тьме, не ведая, что есть Свет.       За тех, чьи руки в глине, чьи очи слепы, чьи уста произносят хулу, ибо не научены они иному языку.       Ты создал их из праха, но вдохнул в них искру Свою.       Ты дал им свободу, но они не знают, как нести её, не обжигая пальцы. Они падают, Отец.       Они падают так часто, что разучились поднимать глаза к небу.       Они пачкают землю кровью своей и чужой.       Они творят зло и плачут от содеянного, и снова творят.       Но Ты видишь ли, Шефа, что в них ещё теплится?       Ты видишь ли, как мать прижимает дитя к груди в холодную ночь?       Как враг прощает врага на пороге смерти?       Как старик сажает дерево, зная, что не увидит его плодов?       Они Твои.       Они мои.       Я люблю их и потому прошу:       Не гневайся на детей земли.       Если Ты отвергнешь их, кто поднимет их из грязи?       Если Ты проклянёшь их, кто благословит их труд? Если Ты погасишь свет над ними, откуда им знать, что есть добро, что есть зло?       Я знаю, они причиняют боль.       Я знаю, они глухи к словам Твоим.       Я знаю, они распинают пророков и побивают камнями тех, кто несёт им мир. Но прости их, Шепфа.       Прости, ибо не ведают, что творят.       Прости, ибо если не Ты — то кто же?       Возьми мой свет, если нужно, отдай им.       Возьми мои крылья, если нужно, дай им подняться.       Возьми мою жизнь, если нужно, только не отнимай у них надежды.       Я останусь с ними.       Я буду любить их, даже когда они будут плевать мне в лицо. Я буду любить их, даже когда они поднимут руку на меня. Я буду любить их, чтобы они хотя бы через мою любовь увидели отблеск Твоей.       Услышь меня, Отец.       Услышь меня, Отец.       Не ради меня — ради них.       Ибо нет у них никого, кроме Тебя.       И нет у меня никого, кроме них.       Аминь.       И ей показалось, будто он услышал её молитвы.       Хриплый мат оборвался на полуслове. Тяжёлое дыхание над ухом сменилось булькающим всхлипом. А потом — хруст. Короткий, сухой, такой, с каким ветка ломается под сапогом. Ещё один. И ещё. Что-то тяжёлое рухнуло рядом, забрызгав лицо тёплым.       Астрея попыталась открыть глаза. Веки слиплись от крови и грязи, но сквозь узкую щёлку она увидела силуэт. Высокий, неестественно прямой. От него исходило сияние не яркое, но такое чистое, такое невозможное здесь, в этой промозглой тьме, что сердце пропустило удар. Крылья. За спиной силуэта раскрывались огромные крылья, с перьями, которые светились изнутри, не касаясь земли, не пачкаясь в грязи.       Тот, кто её мучил, последний из троих, попытался отползти. Его пятки скребли по земле, из глотки рвались нечленораздельные вопли. Силуэт двинулся к нему плавно, без спешки, словно хищник, который уже знает, что добыча никуда не денется. Рука в сияющей перчатке легла на макушку дергающегося тела, и голова повернулась туда, куда не должна поворачиваться голова. Хруст прозвучал приглушённо, будто кости были сухими веточками. Тело обмякло.       Астрея смотрела на это сквозь пелену боли, и мозг отказывался обрабатывать увиденное. Ангелы так не убивают. Ангелы несут свет, а не ломают шеи с такой ледяной небрежностью. Но рассудок уже покинул её, и последняя мысль, которая успела вспыхнуть в затухающем сознании, была такой глупой и детской: «Отец простил. Он послал за мной».       Она попыталась приподняться на локтях, попыталась что-то сказать поблагодарить, объяснить, что она здесь, что она ещё жива. Но из горла вырвался только мокрый хрип. Руки подломились, и она снова ткнулась лицом в грязь, уже не имея сил даже плакать.       Тихие шаги приблизились. Она почувствовала, как чьи-то руки сильные, но осторожные коснулись её талии. Это прикосновение было таким контрастным по сравнению с тем, что она испытывала последние часы, что Астрея вздрогнула всем телом. Её приподняли, бережно, словно она была сделана из хрупкого стекла, и перекинули через плечо. Она повисла безвольной куклой, уткнувшись лицом в ткань, от которой пахло незнакомо: не потом и кровью, как от людей, а чем-то горьковатым, терпким, древним. Но этот запах тонул в другом ощущении: одежды спасителя были безупречно чисты. Ни единого пятнышка. Ни соринки. Словно он явился прямо с небесного приёма, а не в лесную кровавую сечу.       Крылья над ней сомкнулись, укрывая от начинающегося дождя. Перья мягко коснулись её израненной спины, и Астрея застонала не от боли, а от неожиданной ласки. Таким прикосновениям не место в этом аду. А последнее, что она услышала, проваливаясь в спасительную тьму беспамятства, был голос. Тихий, глубокий, обволакивающий:       — Отвергнутое дитя небе-е-ес…       Она не видела, как в тот же миг, едва её веки сомкнулись, сияние крыльев на миг изменило цвет от молочно-белого к мертвенно-бледному, с багровыми прожилками, пульсирующими в такт чужому сердцу. Она не видела, как глаза над ней на мгновение вспыхнули алым, и как в этом алом плескалось не сострадание, а голодное, торжествующее удовлетворение. Она не видела, как ангел, держащий её на плече, шагнул в темноту, и лес вокруг него сжался, пропуская хищника в своё логово.

***

      Она открыла глаза и долго не могла понять, где кончается сон и начинается явь. Потолок над ней был тёмным, деревянным, с резными балками, уходящими в разных направлениях. Где-то справа потрескивал огонь, отсветы ложились на стены дрожащими золотыми пятнами, заставляя тени плясать в углах. Астрея попыталась пошевелиться и едва сдержала стон: тело отказалось подчиняться. Оно лежало тяжёлым, чужим грузом, придавленным к перине невидимыми оковами слабости. Она опустила взгляд вдоль своего тела и замерла.       Раны ещё не зажили до конца, затягивались прямо на глазах, но медленно, с мучительной неспешностью. Сквозь прорехи в тонкой ткани, в которую её облачили, виднелись багровые корки на месте глубоких ссадин, синеватые разводы кровоподтёков, неестественная бледность кожи, которая помнила прикосновения грязи и чужих рук. Кто-то смыл с неё кровь, перевязал самые страшные раны, но тело ещё помнило боль, оно ныло глухой, подспудной волной, отдававшейся в висках. Крыльев она не чувствовала совсем. Там, за спиной, была пустота и тупая, ноющая пульсация. Она не решилась повернуться и посмотреть. Она осталась лежать, глядя в потолок и слушая, как потрескивают дрова в камине.       Дни текли вязкой чередой полуяви и забытья. Она просыпалась на короткие промежутки: на минуту, на две, редко на четверть часа. Сознание возвращалось рывками, тяжёлое, и так же рывками угасало, утягивая её обратно в темноту без сновидений. В эти короткие минуты бодрствования она неизменно поворачивала голову к камину.       Огонь был единственным постоянством в этом мире. Он горел всегда. Иногда ей казалось, что он горит без дров, сам по себе, но сил присматриваться не было. Она просто смотрела на пляшущие языки пламени и слушала, как потрескивают угли, и это было единственное, что грело.       Ведь спаситель приходил редко. Она никогда не слышала, как он входит: просто в какой-то момент между ударами сердца в комнате появлялось иное дыхание. Она поворачивала голову и видела лишь тень у двери, высокий силуэт, который не приближался, не подходил к постели. Он стоял там, в полумраке, и смотрел на неё; она чувствовала этот взгляд кожей, но не могла разглядеть лица.       — Спи, — говорил он. — Тебе нужно исцеление.       Она пыталась ответить, но горло перехватывало, и слова рассыпались. А когда она в очередной раз открывала глаза, его уже не было. Только догорающий камин и странное ощущение, что кто-то поправил одеяло, укрывая её плечи. Она не знала, сколько это длилось. Трое суток? Пять? Неделя? Время здесь текло иначе; не мерно, как она привыкла в чертогах Шепфы. Она просыпалась, смотрела на огонь, проваливалась обратно в забытье, и снова просыпалась, и снова смотрела, и снова проваливалась. Иногда, в минуты особенно ясного сознания, она на пыталась рассматривать комнату. Тёмное дерево, тяжёлые портьеры, закрывающие окна, старинная мебель с резными ножками. Всё здесь было дорогим, но мрачным, будто сам дом не желал впускать внутрь дневной свет. Где она? В чьём доме? Кто тот ангел, что спас её?       В один из дней, (она уже сбилась со счёта, какой именно), впервые смогла приподняться на подушках. Спина отозвалась ноющей болью, в висках застучало, но она справилась, оперлась на локти и огляделась уже более осмысленно.       Огонь в камине прогорел до алых углей, когда дверь бесшумно отворилась. Он вошёл, но не приблизился, а прошёл к небольшому столику в дальнем углу, который раньше скрывала тень. Астрея напрягла зрение, пытаясь разглядеть спасителя, но между ними словно висела дымка, или это слабость всё ещё застилала глаза?       — Просну-улась. Ешь, — перебил он. На столике перед ним стоял поднос, которого она раньше не замечала. Он поставил его на край стола, но сам остался стоять в тени.       — Я хочу увидеть тебя, — вырвалось у неё прежде, чем она успела. — Хочу поблагодарить в лицо. Тебя Шепфа послал? Как твоё имя?       Пауза.       — Ешь, — повторил он, и в голосе мелькнуло что-то, от чего у Астреи по спине пробежали мурашки от странного, непонятного волнения. — Поговорим, когда ты окрепнешь.       Он ушёл так же бесшумно, как появился. Астрея осталась одна, глядя на поднос с едой, и впервые за всё время почувствовала не только боль, но и жгучее, почти болезненное любопытство. Кто он?       Следующие дни она набиралась сил. Училась сидеть, потом вставать, потом делать первые шаги по комнате, держась за спинку кровати. Еда появлялась на столике словно сама собой, она так и не заставала момент, когда её приносят. Иногда ей казалось, что она слышит шаги за дверью, но стоило прислушаться шаги затихали.       Свет камина не достигал его лица, а если Астрея пыталась приподняться или сделать шаг в его сторону, он непреклонно останавливал её:       — Не трать силы. Лежи.       Они говорили. Часами. Вернее, говорила в основном она, выплёскивала всё, что накопилось за годы служения, за дни падения, за часы в лесу. Он слушал. Отвечал редко, но каждое его слово отзывалось в ней неожиданным теплом.       Комната была освещена свечами. Длинный стол, накрытый на двоих, уставленный яствами, каких она не видела с момента падения. Хрусталь, серебро, тонкий фарфор. А в дальнем конце стола… Ширма. Тяжёлая, резная, тёмного дерева, она стояла поперёк угла, скрывая кресло и того, кто в нём сидел. Астрея замерла на пороге, чувствуя, как сердце пропускает удар.       — Садись, — донёсся из-за ширмы знакомый голос. — Ты должна поесть как следует. Ты слишком слаба.       Она послушно села за стол с той стороны, где стоял прибор для неё. Прямо напротив ширмы. Так близко и так бесконечно далеко от того, кто говорил с ней всё это время. Ужин тянулся мучительно долго. Она ела, не чувствуя вкуса, и пыталась хоть что-то разглядеть сквозь резные узоры. Силуэт. Движение руки, подносящей бокал к губам. Она ловила каждый шорох, каждый вздох и ненавидела ширму лютой ненавистью.       — Почему ты прячешься? — спросила она наконец, отложив вилку. — Я хочу видеть — запнулась Астрея, — того, кто спас меня. Кто говорил со мной все эти дни. Кто… — она, подбирая слово.       — Всему своё время, — ответил он. Голос звучал мягко, но в нём проскользнуло что-то… насмешливое? Или ей показалось?       — Я не могу благодарить тень.       Она не видела его лица. Она не знала его имени, он так и не назвал его, уклончиво отвечая: «Рано». Она не понимала, почему он прячется, почему не даёт себя разглядеть, почему в отражении ложки вместо лица была пустота. Но каждое утро она просыпалась с мыслью о нём. Каждый вечер ждала звука его шагов. Каждую ночь засыпала под звук его голоса, который звучал в памяти снова и снова.       Она влюблялась. Не в лицо, которого не видела. Не в фигуру, которую разглядела лишь мельком. Не в имя, которого не знала. Она влюблялась в то, как он слушал. В то, как он молчал. Опять Астрея любила просто так слепо, безоглядно, всем существом. И ей было всё равно, есть ли у него лицо.       — Ты не понимаешь, о чём просишь. Есть правда, которая убивает.       — Меня уже убили, — шагнула вперёд, оказавшись почти вплотную к его спине. — В том лесу. Те люди. Они убили ту Астрею, которая верила в любовь и свет. Осталась только я. Та, которая верит в тебя. И если ты сейчас отвернёшься, если ты снова спрячешься… мне не для чего будет просыпаться завтра.       Она протянула руку и коснулась его плеча.       — Я хочу видеть, — упрямо сказала она и шагнула ему за спину, пытаясь заглянуть в лицо.       Он резко развернулся. Она не успела ничего увидеть, потому что в тот же миг его рука легла ей на затылок, а губы нашли её губы в темноте. Это не был нежный поцелуй, это было утверждение власти, тёмное, жадное, требовательное. Астрея задохнулась, вцепилась в его плечи, чувствуя, как под пальцами перекатываются тугие мышцы, как его дыхание смешивается с её дыханием, как мир схлопывается до одной точки до него. И казалось, будто длинный язык обвел её щеку, прежде чем углубить поцелуй.       Оторвался от её губ, и она успела увидеть тёмные, глубокие, с алыми искрами в глубине глаза. Лица она по-прежнему не разглядела мешали тени, мешал сумрак, мешало его умение оставаться неуловимым даже в двух дюймах от неё.       — Ты этого хотела?       — Я хочу остаться с тобой. — выдохнула она.       — Даже не зная, кто я?       — Особенно не зная.       Он усмехнулся и в этой усмешке было что-то такое, от чего у Астреи по спине пробежали мурашки. Но отступать было поздно. Да она и не хотела отступать. Он развернул её одним движением, прижав спиной к своей груди. Собственнические руки легли на её талию твердо. Она почувствовала его дыхание у своего уха, вибрирующий голос проник прямо в грудь:       — Ты хочешь видеть? Ты хочешь знать? Тогда смотри.       Его ладонь легла ей на затылок, надавила, заставляя наклониться. Другой рукой он придержал её за бедро, фиксируя, не давая выпрямиться. Она упёрлась ладонями в каминную полку; перед глазами плясало пламя, за спиной тяжело дышал он.       — Я дам тебе то, чего ты хочешь, — прошептал он ей в затылок. — Но запомни: после этого пути назад не будет.       Она не ответила. Она уже не могла отвечать. То, что случилось дальше, было похоже на наваждение. На границе боли и наслаждения, на острие между страхом и желанием. Он брал её грубо и в то же время как-то бережно. Его руки заставляли её кричать от удовольствия, потом от чего-то такого, чему нет названия.       А потом он её укусил. Она не ожидала: вдох, выдох, и вдруг острая боль вонзилась в место, где шея переходит в плечо. Его зубы сомкнулись на её коже с такой силой, что мир на миг почернел. Ангел вскрикнула — не от боли даже, от неожиданности, от вторжения чего-то такого первобытного, такого хищного, что не укладывалось в голове. Он не отпускал. Он держал её мёртвой хваткой, вжимая в каминную полку, и боль пульсировала в такт сердцу, разливаясь горячей волной по плечу. Астрея почувствовала, как по коже побежало что-то тёплое, как капля сорвалась вниз, скользнула по ключице, впиталась в ткань платья. Кровь. Он пил её кровь.       Боль стала ключом, открывшим дверь, о существовании которой она не подозревала. Всё, что люди делали с ней в лесу, было грязью, насилием, уничтожением. А это… это было другое. Это было обладание. Это было клеймо собственника. Она выгнулась в его руках, запрокинула голову ему на плечо, подставляя шею, предлагая больше. Из горла вырвался хриплый стон.       — Ещё, — прошептала она, не веря сама себе. — Ещё.       Он улыбнулся ей в окровавленное плечо. И укусил снова ниже, ближе к позвоночнику, туда, где кожа тоньше всего. Боль вспышкой озарила сознание, и Астрея провалилась в неё, как в омут, с головой, без остатка. Она не помнила, сколько это длилось. Помнила только кровь — свою кровь на его губах, когда он в какой-то момент развернул её к себе и поцеловал, давая попробовать её же вкус. Помнила, как пила эту смесь себя и его и сходила с ума от того, насколько это правильно.       Помнила, как он входил в неё снова и снова, и каждое движение отдавалось пульсацией в свежих укусах, заставляя её метаться между желанием убежать и желанием прижать его к себе навечно.       Когда всё кончилось, она сползла по каминной полке на пол, обессиленная, опустошённая, счастливая. Кровь всё ещё сочилась из ран на плече и спине, пропитывая разорванный ворот платья, но Астрея не чувствовала боли. Только странное, тёплое, пульсирующее довольство, разливающееся по телу вместе с каждым ударом сердца. Но когда она, уже засыпая, поднесла руку к укушенному плечу и провела пальцами по рваным краям раны, по запёкшейся крови, по следам его зубов на своей коже — она улыбнулась. Впервые в жизни боль не разрушала её. Боль делала её живой.       …Она пыталась обернуться, пыталась увидеть его лицо, но каждый раз он мягко, но непреклонно возвращал её голову в исходное положение лицом к камину, лицом к огню.       — Смотри на свет, Астрея. — шептал он ей на ухо, ритмично двигаясь внутри неё.       Она не понимала, что он имеет в виду. Она вообще мало что понимала в тот момент, только чувствовала, как по телу разливается жар, как внутри зарождается что-то новое, пугающее и прекрасное одновременно.       Она не знала, что в этот самый момент в темноте коридора стоял он и смотрел на неё сквозь приоткрытую дверь. Смотрел, и на его губах играла странная улыбка — не та, добрая, которой он улыбался ей, а другая — тёмная и торжествующая.       Месяц спустя Астрея поняла, что беременна. Она сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на серое небо за окном (она так и не видела солнца в этом поместье) и прижимала ладони к животу, который ещё не округлился, но уже посылал ей странные сигналы. Там что-то было. Там кто-то был.       Она должна была радоваться. Ребёнок от любимого — разве не об этом мечтает каждая женщина? Но радости не было. Вместо неё была смутная, подспудная тревога, которая росла с каждым днём, с каждой ночью, с каждой встречей с ним. Он по-прежнему был нежен. Он по-прежнему говорил с ней ласково. Он по-прежнему укрывал её руки и щёки порезами своих когтей по ночам и целовал болезненными ударами.       Она больше не чувствовала тепла. Она чувствовала пустоту. Иногда, просыпаясь среди ночи, она ловила его взгляд и в этом взгляде не было любви. Она пыталась заговорить об этом, но он уходил от ответа. Она пыталась расспрашивать о его прошлом, о его имени, о его природе — он…       Это было ужасное лицо. А потом она опустила взгляд ниже и увидела то, что заставило её кровь застыть в жилах. Из-за его спины, медленно раскрываясь, поднимались крылья. Но это были не те белоснежные крылья, которые она видела в лесу. Эти были алыми и черными. Чёрными, как сама ночь, с багровыми прожилками, пульсирующими в такт его дыханию. Они раскрылись бесшумно,       — Я никогда не говорил, что я ангел, — его голос изменился. В нём больше не было той мягкой, обволакивающей ласки. Теперь это был голос хозяина. Голос повелителя. — Ты сама решила, что я тот, за кого себя выдаю. Я всего лишь не стал тебя разубеждать.       — Кто ты? — прошептала она, чувствуя, как ребёнок внутри неё заходится в бешеном танце, будто чувствуя родную стихию.       — Меня зовут Баал, — ответил он и улыбнулся. В этой улыбке не было ни капли тепла. — И ты, моя дорогая, носишь во чреве моё порождение.       …Никто не спасёт. Потому что спасать её не от кого — она сама пришла в логово зверя, сама открыла ему дверь, сама легла под него, сама полюбила.       — Зачем? — прохрипела она, глядя на него сквозь слёзы. — Зачем ты это сделал? Зачем спас меня, если хотел просто… просто использовать? Всё было ложью? — спросила она тихо. — Наши разговоры? Твоя нежность? Твоя… твоя забота?       — Не всё, — он шагнул ближе, навис над ней, и она вжалась в кресло. — Ты правда мне небезразлична. Ты редкий экземпляр, Астрея. Ангел, который любит даже тех, кто её убивает. Такая вера… такая чистота… это слишком ценный материал, чтобы оставлять его на растерзание небесам. Я забрал тебя себе. Ты же та-а-ак во мне нуждалась.!       — Ненавижу, — выдохнула она. — Ненавижу тебя.       — Нет, — он улыбнулся и провёл пальцем по её щеке, стирая слезу. — Не ненавидишь. Ты любишь меня. И будешь любить всегда. Потому что я единственное, что у тебя есть. Потому что я — отец твоего ребёнка. И потому что ты любишь всё, что тебя ранит.