В горах прощается леность и даже распущенность

Лань Гуанъяо бережно закрывает книгу, пересчитывает исписанные листы и аккуратно складывает их в рукав так, чтобы не помялись. У него остаётся ровно пятнадцать минут до назначенной встречи с Лань Сичэнем, и, пусть дорога до домика того занимала всего девять, он поднялся с места. А-Хуань всегда освобождался чуть раньше назначенного срока, и Лань Гуанъяо бы очень не хотел показаться менее заинтересованным во встрече. Он бесшумно прикрывает дверь библиотечного павильона и спускается по лестнице, вежливо улыбаясь каждому встреченному адепту и запоминая все ответные реакции — привычка, выработавшаяся сама собой во времена, когда ему ещё казалось, что Гусу полон хорошо скрытых интриг. Теперь же он бережно каталогизирует лица, размышляя, чьё плохое настроение было следствием травмы, а чьё — нездорового сна; кто улыбался искренне, а кто скрывал за улыбкой беспокойства, которые не смел высказать. В дальнейшем он использует эту информацию, чтобы улучшить общее состояние адептов ордена. Не всем Ланям было ведомо, как много может значить чувственная поддержка заклинателя и как прямо она влияет на стабильность потоков ци. Это было не страшно — он собирался им показать. По его скромным подсчётам, черновик его первой книги был готов более чем на треть — это было небольшое изложение целительских практик, связанных со здоровьем духа, но не задействующих напрямую заклинательские тактики исцеления. В теории, книга была бы полезна и при исцелении умов людей, не предрасположенных к заклинательству, так что, может быть, у него получится распространить её за пределами Облачных Глубин. Гусу и его жители заслуживали всех тех немногих благ, которые он мог им дать. Он огибает магнолию и задумчиво улыбается, погружаясь в не вполне пристойные мысли. Интересно, пригласит ли Лань Сичэнь его внутрь? Будут ли они предаваться тем же ласкам, что и три дня назад, или это будет обычная встреча двух совершенствующихся? Будет ли уместно остаться в цзинши Лань Сичэня, как он иногда делал — именно что уместно, потому что дозволено ему было всегда? Цзинши Лань Сичэня кажется ему совершенно очаровательным — маленький и светленький, домик почти скрывался за тонкими деревьями, высаженными в маленькую рощицу. Лань Гуанъяо приходится выполнить над собой осознанное усилие, чтобы не ускорить шаг. Когда он ступает на первую ступеньку, дверь отворяется, и Лань Сичэнь улыбается ему. — А-Яо, — говорит он с той же нежностью, что и всегда. Нежность эта, кажется, размягчает нижний даньтянь Лань Гуанъяо, и новые неприличные мысли одолевают его — хочется, например, приложиться к щеке Лань Сичэня губами прямо снаружи. — А-Хуань, Цзэу-цзюнь, — отвечает он с придыханием. — Прошу, заходи. Лань Гуанъяо смущённо опускает глаза, когда переступает через порог. Небожители, как же непочтительно сильно ему хочется целовать этого человека! Как тяжело сдерживаться, находясь в его личных покоях. — А-Яо, — говорит Лань Сичэнь, и Лань Гуанъяо поворачивает лицо в его сторону. — Прошу меня простить. Их губы встречаются, и Лань Гуанъяо привстаёт на носочках, утягивая себя в поцелуй. Он немного неловко покачивается, теряя равновесие, и Лань Сичэнь кладёт руку ему на талию, удерживая. Губы Лань Сичэня нежно ведут по его собственным, и они не размыкают уст — хочется делиться нежностью, а вовсе не распаляться. Во всяком случае, пока они у самого порога. Их губы разъединяются без звука, как будто поцелуй и не начинался, и не заканчивался. Рука Лань Сичэня не покидает талии Лань Гуанъяо, а тот и не думает ему напоминать, заглядывая в глаза. — Прошу меня простить, — говорит Лань Сичэнь снова, смотря на него чуть более сфокусировано. — Нет нужды. Они смотрят друг на друга, медленно моргая, как два влюблённых кота. — ...Позволь мне разлить чай. Лань Гуанъяо блаженно жмурится, когда Лань Сичэнь расставляет чашечки и, совсем себе не по статусу, разливает напиток — Лань Гуанъяо чувствует себя обхаживаемой девицей, и его щёки нагреваются. В самом деле, Лань Сичэнь так привязался к нему, что, пожалуй, и рукав бы свой отрезал, как в истории из биографии Дун Сяня, которую он бережно перечитывал время от времени. — Благодарю, — как можно ровнее отвечает Лань Гуанъяо. Они пьют в тишине, перебрасываясь смущёнными взглядами. Сегодня, кажется, А-Хуань был страстнее, чем в большинство их встреч — его шея красиво розовела, а речь была отрывистой и немного неловкой. — Не пора ли совершить ночное омовение? — произносит Лань Сичэнь почти сразу после того, как они допивают чай. «Любовь моя, — думает Лань Гуанъяо, чувствуя, как разогревается нутро от этой поспешности, — отчего же ты заставил нас сидеть и пить чай, если в действительности желал поскорее отойти в постель?» Лань Гуанъяо первым совершает омовение, скрытый от остальной комнаты за ширмой. Затем он бережно вычёсывает волосы, пока купается Лань Сичэнь — у того всегда волосок лежал к волоску, а вот цзиньский волос, доставшийся ему от отца, был на редкость пакостным в этом вопросе, пожирая влагу с завидной прытью и оттого пушась при расчёсывании. Лань Сичэнь выходит к нему в нижнем одеянии, простоволосый и без ленты, опоясывающей лоб, и присаживается на край постели. — Ты позволишь? — спрашивает он, протягивая руку к его запястью. Лань Гуанъяо опускает взгляд и руку даёт. Он распаляется в разы больше приличного, пока Лань Сичэнь бережно оборачивает ленту вокруг его запястья. Избранником. Он был не просто другом, соратником, младшим адептом и любовником — он был избранником Лань Сичэня, человеком, которому дозволялось касаться его добродетели, и это заставляло его возгордиться больше, чем было позволено. Но это не имело значения — они уже забыли о запретах. — А-Яо, — говорит Лань Сичэнь, и Лань Гуанъяо удивлённо моргает, когда оказывается прижатым к постели телом великого и блистательного Цзэу-цзюня. — А-Яо, могу я?.. Лань Гуанъяо сглатывает вязкую слюну, стараясь не распалиться сверх меры раньше времени. — Мой А-Хуань знает, что может, — отвечает он очень интимным шёпотом. — Может всё, что хочет. Лань Сичэнь прикладывается лбом к костяшкам на его пальцах, а потом встаёт и находит заживляющее масло. Лань Гуанъяо прикрывает глаза — хоть они и упражнялись в парном совершенствовании уже много раз, ему всё ещё было неловко смотреть на процесс приготовления к нему. Он хмурится, когда Лань Сичэнь проникает в него пальцами, но не пытается уйти от прикосновения — лежит спокойно, выученный опытом и разморенный нежными заверениями А-Хуаня, которые он не вполне анализировал, но вполне пропускал через себя — каждое из них несло в себе бережность. В какой-то момент ощущение от малоприятного проникновения заменяется натёртым жаром, и Лань Гуанъяо говорит: — Хватит, А-Хуань. Уже можно. В самом деле, он безумно распоясался под весом страсти и мягкости Лань Сичэня — потребно будет переписать подраздел «Об усмирении страстей юности» завтра с утра. Кто же так говорит с фактическим Главой Ордена? Лань Сичэня, впрочем, его непристойная грубость не смущает — он накрывает его рот своим и медленно входит.  Получается очень плавно и безболезненно, и Лань Гуанъяо смущается их распутства ещё больше. Впрочем, смущение никогда не мешало ему продолжать заниматься этим самым распутством, и он обнимает Лань Сичэня, пока тот раскачивает их, бережно держа Лань Гуанъяо в своих руках и не позволяя ему проезжаться по плотной ткани постели. Лань Гуанъяо кажется, что он раскачивается на качели в тёплый солнечный день. Он выходит из транса, только когда Лань Сичэнь наполняет его янской энергией с тихим выдохом и выходит, целуя его шею и накрывая его сочащееся естество рукой. Лань Гуанъяо послушно кончает спустя пару движений, абсолютно беззвучно. Лань Сичэнь порывается встать, чтобы их вытереть, но Лань Гуанъяо утягивает его обратно. — Подожди. Полежи со мной, омовение ещё успеется, — говорит он совершенно бесстыдно, но его хамство в очередной раз оказывается спущенным с рук. Лань Сичэнь, в самом деле, остаётся, обнимая его сзади. Потом он внезапно усмехается ему в лопатку, и Лань Гуанъяо поворачивает в его сторону голову, не разлепляя глаз. — Я даже не спросил тебя, как продвигается твой трактат. Прости, любовь моя, я совсем в этом не ловок, — говорит Лань Сичэнь, этот невозможный, идеальный мужчина, и Лань Гуанъяо издаёт совершенно неприличный фыркающий смешок. Они обязательно встанут и совершат омовение, а наутро поговорят — а до тех пор Лань Гуанъяо в пару к распущенности прощается некоторая доля лености.