Напои меня водой... чистою

Когда-нибудь я пройду этот этап своей жизни…

А сейчас главное не сойти с ума от того,

что творится в моей голове.

Он лежит на жесткой больничной койке, в комнате, где пахнет стерильностью, болью и отчаянием. Он всё ещё смотрит в белый потолок. Потолок плывет. Или это плывет он сам? Границы сознания и тела давно стерлись, осталось лишь тяжелое, больничное одеяло, которое давит на грудь, не давая вдохнуть полной грудью… …Волны приходят всегда неожиданно. Он уже выучил их расписание, но к нему невозможно привыкнуть… Старый доктор вошёл в палату, проводя утренний обход. Спросил, как он спал. Чонгук ответил «нормально» … и в этот момент волна лишь коснулась холодных ступней, напоминая: «Ты один». И это было ещё хоть как-то терпимо. …Днем, во время групповой терапии, накрыло уже до колена. Какая-то девушка с такими же пустыми глазами, как у него самого неделю назад, рассказывала, как муж ушел от нее из-за бутылки. Чонгук смотрел на её дрожащие руки, сжимающие край кофты, и видел руки Тэхена. Тонкие пальцы, которые когда-то гладили его по голове, а в последний раз — кровоточащие… …Он защищался от него, Чонгука. Тогда вода поднялась до пояса, сдавив ребра могильным холодом… …А затем ночь. Время прилива. Паника накрывает. Чонгук задыхается. Он хватает ртом воздух, но в легкие заливается расплавленный свинец. Он тонет… Снова тонет, но уже в тяжелой апатии, когда сердце еще бьется, но уже пропускает удар... Почему он здесь? Ким Намджун… Чонгук помнит, как генеральный директор стоял каменным изваянием над ним в том притоне, помнит, как охранники Намджуна подхватили его под руки и притащили в эту клинику. Чонгук ненавидел… ненавидел этого лощеного чеболя, ненавидел себя, превратившего свою жизнь в ад, ненавидел тот злосчастный клочок бумаги, на котором увидел номер его телефона… … И только имя его мальчика, светлого, хрупкого, самого нежного, любящего, понимающего, согревало его остывшее сердце, заставляя стучать. Он ненавидел каждого в этой «богадельне», в которую Намджун упек его для реабилитации. Сука. Ненавидел и несколько раз устраивал дебош с санитарами, а потом терял счёт времени в закрытом пространстве с мягкими стенами и зарешеченным окошком под потолком… … Чонгук закрывает глаза, и тьму прорезает улыбка Тэхена. Та самая, лучистая, чуть квадратная, от которой у Чонгука когда-то подкашивались колени. Как давно это было? Год назад? Два? А потом картинка сменяется. Он снова видит Тэхена, лежавшего в углу их общей квартиры. Тэхен закрывает голову руками, а Чонгук... Слова стерлись алкоголем, в памяти всплывает только страх в глазах любимого. Огромные, влажные глаза, в которых плескалось нечто худшее, чем ненависть — разочарование… …Каждый раз Чонгук рыдал, стоя на коленях, клянясь, что это в последний раз. Тэхен верил. Тэхен всегда верил. Вытирал его слезы и оставался, потому что любил ту, прошлую версию Чонгука, которую этот монстр внутри уже почти убил. А потом ушел… Без слов, без обвинений, без денег… И Чонгук сорвался… Алкоголь, а потом и наркотики стали его спутниками. Чонгук уходил в них, как в спасательную шлюпку от собственной никчемности. Тэхен ушёл и Чонгук все глубже тонул в этом омуте. Он помнил слезы его, помнил опущенные уголки губ, глаза полные боли. Взгляд. Долгий, слишком долгий, словно Тэхен видел его впервые. А потом собрал сумку и вышел. Чонгук помнил, как закрылась дверь. Просто щёлкнул замок. Без хлопка, практически без звука… Чонгук тогда лишь хмыкнул, достал новую бутылку и продолжил смотреть телевизор. Он был уверен, что Тэ вернется. Он всегда возвращался. Приносил кимчи, извинялся… Но в тот раз Тэхен не вернулся… Прошла неделя. Две… Чонгук ноги сбивал в поисках Тэхена, но тот как сквозь землю провалился. Чонгук перестал есть. Сначала ужин, а потом и завтрак, и обед заменялся сначала алкоголем, а потом и таблетками. Квартира превратилась в помойку. Телефон молчал. Чонгук помнил, как он набрал приемную генерального директора. Трубку взял по-видимому секретарь. Спокойный мужской голос, который сказал: «Господин Ким сейчас не может подойти. Он занят. Что-нибудь передать?» Чонгук бросил трубку. Внутри что-то оборвалось. Тогда-то и начались волны. Сначала они просто плескались где-то на горизонте, мешая сосредоточиться на поиске новой дозы. Потом они пришли в квартиру. Теперь они захлестывают здесь, в стерильной палате с мягкими стенами. Чонгук садится на кровати, прижимая колени к груди. Он не знает сколько времени он уже здесь. Месяц? Два? Десять? Без алкоголя, без таблеток. Наедине с самим собой. Мерзко. Он вспоминает каждую грубость, сказанную Тэхену. Каждый раз, когда он отмахивался от его нежности, потому что был «не в духе». Каждый раз, когда он сравнивал его с другими, более успешными, по его мнению, друзьями, чтобы Тэ чувствовал себя ничтожеством. Зачем он это делал? Чтобы Тэ не посмел уйти? Чтобы Тэ боялся его потерять и держался за него, как за спасательный круг? Но Чонгук сам вырвал этот круг. — Я монстр, — шепчет он в темноту пустой палаты. Голос хриплый, чужой. Слезы текут по щекам. Он не чувствует их соленого вкуса, только влагу. Он плачет не от жалости к себе. Он плачет от осознания, что сломал единственное, что было в его жизни настоящим. Он отдал бриллиант за грязное, мутное стекло. Его мир стал похож на старую, залитую водой фотографию. Всё плывёт. Цвета расползаются, границы предметов размыты, и только один угол — тот, где лежит его мальчик — остаётся чёрно-белым, с пугающим красным цветом и пугающе резким остановившимся взглядом… На нём... Мой маленький комочек, которого я не имею права касаться... В горле всё ещё горит тот дешёвый коктейль, смешанный с чем-то, что мне впервые дали «просто расслабиться». Расслабиться? Моё сердце колотится где-то в висках, разрывая кожу головы на части. Меня трясёт. То ли от холода, то ли от того, что во мне сейчас намешано... то ли от того, что его нет. Его нет. Я вижу его так ясно, словно он стоит в проёме двери. Он улыбается своей чуть квадратной, виноватой улыбкой, которой всегда просил прощения. Но я знаю, что его там нет. Это просто тень, игра света, обманка, которую мне подкидывает мой разорванный алкоголем и дрянью мозг… Он просыпался ночью с криком, что в углу стоит кто-то в чёрном. Он был моей границей. Он держал меня за руку, когда мир вокруг рушился и стёкла в окнах начинали звенеть от звуков, которые слышал только я. Он держал меня за руку? Он снова здесь. Садится на краешек дивана. Я чувствую его запах. Или мне кажется? Он протягивает руку, чтобы коснуться моего лица, и на секунду я забываю, как дышать. Я тянусь к нему, потому что любовь — это болезнь похуже шизофрении. Она не лечится. Она въедается в кости. Она заставляет тонуть. Моя рука проходит сквозь его ладонь, и я чувствую только холод пустоты. — Прости, — шепчу я в темноту. Я прошу прощения у пустоты. За то, что не смог. За то, что сломался, пытаясь удержать его осколки. Он ушёл потому что… Потому что я хотел его убить? … Слезы текут сами. Солёные, горячие, они смешиваются с привкусом рвоты и горечи во рту. Я сжимаюсь в комок на полу, чтобы не упасть с дивана, и смотрю, смотрю. Я слышу его голос. Тихо, на грани слышимости… Там никого нет. Это просто тень. Он говорит мне моими же словами. Моими. И я понимаю, что схожу с ума. Что я теперь там, где был он. В мире, где стерты границы. Где я хочу к нему, но не могу. Где единственный мужчина, которого я любил, — это галлюцинация, пришедшая утешить меня, потому что настоящий, тот, который любил меня, теперь в раю, а мне туда вход закрыт. Я зажимаю рот рукой, чтобы не завыть в голос. Тело сотрясают беззвучные рыдания. Мне страшно. Страшно до ломоты в зубах. Не за себя. За кого? Того, кого нет. Кто есть? Кто был и останется во мне навсегда, разорванный между реальностью и галлюцинациями… …В дверь тихо стучат. Я слышу, я уже не сплю. Я благодарен тому, кто открыл и вошел… ибо я умирал в этом страшном сне…

***

Намджун… В белом халате, накинутом поверх одежды. Глаза внимательные, уставшие. — Здравствуй. Доктор Ли сказал ты не спишь? — Намджун садится на стул у двери, опирается на спинку, закидывает ногу на ногу. — Как я могу спать, если я тону? — глухо отвечает Чонгук, не поднимая головы, даже не глядя, кто вошёл. Ему всё равно. Намджун молчит. Он знает, что сейчас Чонгуку нужны не нотации, а просто присутствие. Возможно — ответы. — Зачем я здесь? — голос Чонгука срывается в хриплый шепот. — Я не хочу… Скажете нужно ради себя? Ради себя... Я хотел жить ради него... Как жили мои родители. Они любили, они умели любить и умерли из-за своей любви… А я? Я убил… Не в себе этого ублюдка. Я убил его… Свет, луч, чистый глоток воды в моей грёбаной жизни… Зачем? — Меняются только ради себя, Чонгук, — устало говорит Намджун. — Если ты сделаешь это ради него, а он не вернется, ты сорвешься снова. — Вернётся, — Чонгук смеётся, мотает головой, и в этом жесте отчаяние мешается с упрямством. — Он не вернется… Я лучше бы сдох побыстрее под забором, чем жить с этой тварью, которая его мучила. Которая убила его… Я так боялся потерять его… что лишил его жизни. — Ты не можешь без него жить? — задает Намджун самый страшный для него вопрос. Чонгук поднимает воспалённые глаза. В них плещется та самая бездна, что топит его ночами. — Нет, — честно отвечает мужчина. — Не могу. Намджун внимательно смотрел на опустившегося человека, который сейчас тонул в боли. — Тэхен жив. Он в Сингапуре. Проходит ускоренный курс обучения… Почему ты решил, что он умер? Чонгук смотрел на Намджуна. На его лице невозможно было прочесть эмоции. Слишком быстро они менялись. — Тэ… Тэ… — Он жив, Чонгук. И сейчас он в Сингапуре. Но скоро у него заканчивается стажировка, и он вернётся в Корею, — Намджун впервые увидел осознанный взгляд Чонгука. Он сжимает край одеяла. Тонкие, дрожащие пальцы сжимают ткань так, что костяшки белеют. — Я сделаю все. Лягу в любую клинику. Буду пить любые таблетки. Буду говорить с любыми психологами. Я выпотрошу из себя всю эту грязь. Я... я просто хочу попросить у него прощения. Позвольте мне. Прошу. Не чтобы он вернулся. А чтобы он знал: я понял. Я все понял. Мне нет прощения. Но… я хотя бы попробую научиться дышать. Чтобы, если он когда-нибудь, хоть краем глаза, посмотрит в мою сторону, он увидит не сломленного наркомана, а... меня. Хоть немного прежнего. Глаза Чонгука бегают по лицу Намджуна, стараясь найти хоть малейшее сострадание, понимание, прощение… Чонгук чувствует, как волна отступает. Не полностью, вода остается по грудь, дышать все еще трудно. Но впервые за долгое время Чонгук видит не бетонную стену перед собой, а появившийся маленький просвет. Там, в этом просвете, лицо Тэхена. Не то, искаженное страхом в день расставания, а то, прежнее, любящее. — Ты просто постарайся выжить, ладно? — Намджун подходит к Чонгуку, кладет тяжелую ладонь ему на плечо. — Остальное потом. Я обещаю. — Он… с тобой? — голос Чонгука хрипит, в нем слышится страх и отчаяние. — Нет, Чонгук. — Намджун отвечает не сразу. — Хотя не буду тебе лгать. Тэхен мне нравится. Чонгук кивает, не осознавая до конца, что услышал… но сейчас он точно знал, что Тэхен жив. Тэхен учится. У Тэхена все хорошо. Он ложится обратно на кровать. Закрывает глаза. Слезы стекают на подушку. В ушах больше не шумит прибой, слышно только как гулко бьётся сердце — живое, виноватое, но все еще живое. Он не знает, простит ли его Тэхен. Он не знает, увидит ли он его когда-нибудь. Он знает только одно: эта боль — справедливая плата за все слезы, которые он заставил пролить любимого человека. И если тоска — это океан, то Чонгук готов учиться плавать. Даже если плыть придется одному вечно … …За окном медленно занимается рассвет. Новый день. Первый день, когда Чонгук решил тонуть в сторону берега.