Произвольная программа

      Рейс задерживают. В стеклянных стенах вокруг сплошной воздух и какое-то мягкое напряжение, ещё не совсем ощутимое, но уже вибрирующее неприятным, жужжащим гулом на периферии сознания. Идёт снег.       Его тренер решает что-то с музыкой и пересматривает программу Дюны, которую Петя не катал уже где-то месяц и за оставшиеся три дня вряд ли восстановит на хорошем уровне (как будто бы у него есть выбор), а он зачем-то листает запрещённую социальную сеть и смотрит на Малинина — с которым ему придётся столкнуться. Хотя столкнуться это сильное слово, скорее так, мельком увидеть, судя по тому, что он — грёбанная звезда — будет выступать последним, в отличие от бедных фигуристов без флага, мирового рейтинга и, похоже, чувства собственного достоинства, раз они всё равно собрали чемоданы и поехали в Милан.       Зачем-то листает чужой профиль, хотя изначально хотел бегло просмотреть аккаунты и прокаты всех, кого встретит, несмотря на то, что, конечно, был хорошо знаком с их техникой. У него есть кое-что покруче — у него своя стратегия. Вероника Дайнеко рядом начинает нервно стучать ногой — она не совсем в эту самую стратегию верит (или просто знает, что она заключается в надежде на удачу, мышечную память и работающую раз через раз теорию вероятности). Малинин у него в телефоне подмигивает прямо в камеру и заходит на своё фирменное сальто на льду, выполняя его так, будто бы это ничего ему не стоит.       На часах уже половина четвёртого утра, сообщение об опасности БПЛА ещё не отменили, а где-то рядом кричит ребёнок, которого женщина в мусульманском платке пытается успокоить уже минут пятнадцать, поэтому мозг у Пети как будто бы не соображает вообще. Мамин банановый хлеб, который она дала ему с собой, закончился. Адекватность тоже, поэтому он зачем-то тыкает на кнопочку директа своего, на минуточку, соперника, и пытается думать логически или вообще хоть как-то — здраво и трезво уже не получается.       Зачем-то пишет глупое «Привет» с улыбающейся скобочкой. Зачем-то стирает, потому что звучит как-то ну совсем уж тупо. Выходит из пустого чата. У снежинок за окном забавная, немного заковыристая траектория, и Петя от этого совсем немного (самую капельку, честно) в восторге, потому что эти огромные панорамные окна с видом на самолётики и взлётную полосу каждый раз заставляют сердце немного замирать от предвкушения, как если бы он был ещё ребёнком. Но он не ребёнок, поэтому очень по-взрослому сталкерит все новости, связанные с Ильёй Малининым (чисто из спортивного интереса, конечно же).       Оказывается, бог четверных в душе немного драма квин. Он харизматичный, уверенный и эмоциональный, и Петя ловит себя на том, что залипает на четверной аксель, который пересматривает уже в восьмой раз, потому что техника у него безупречная. Вот он — Илья Малинин, будущий победитель Олимпийских Игр 2026, фаворит судей и зрителей, уверенный и насмешливый, а главное — готовый показать себя на полную и уехать домой исключительно с золотом, потому что иначе и быть не может. Пётр разминает затёкшую шею и снова заходит в директ с желанием написать сопернику что-нибудь этакое дерзкое и заковыристое, чтобы показать, что он готов побороться. Тупое желание, вызванное усталостью, стрессом от перенесённого рейса и предвкушением международных соревнований. Четыре утра, так что какого чёрта?       Вряд ли Малинин прочитает. У него своих дел полно, он, наверное, и в Инст заходит только чтобы репостнуть очередное интервью с собой, к тому же, вряд ли у них будет время поговорить в принципе, хотя Петя хотел бы с Ильёй хотя бы познакомиться — они в последний раз на юниорских сборах виделись, и, честно, не то, чтобы он тогда вообще на звезду из США внимание обратил (может, потому, что он тогда ещё не был звездой в сегодняшних масштабах).       И да, возможно, потом он пожалеет отправленному без задней мысли: «Очень хочу посмотреть твою короткую программу. Можно даже не на льду». Не сейчас, по крайней мере.       Наконец объявляют посадку на их рейс.

***

      Три часа сорок пять минут — и это только до Стамбула. Петя совершенно без понятия, как он сможет адекватно откатать короткую под новую музыку после этих перелётов, но, опять-таки, не то, чтобы у него был выбор. Зато им удаётся увидеть красивый рассвет — во всём должны быть свои плюсы. Они несутся по аэропорту к гейту, номер которого Петя даже не запомнил, слепо следуя за Дайнеко и надеясь на то, что такие ситуации, как в «Один дома», случаются только на больших экранах, потому что они уже безбожно опаздывают на свой стыковочный, потеряв несколько драгоценных часов в Пулково из-за чёртового переноса.       Вероника снова перебирает музыку, программу и не спит уже больше суток, когда Петя на расслабоне доедает свою тёплую булочку с джемом и просит у стюардессы кофе, смотря в наушниках скаченный на телефон фильм. Ощущение тревоги с каждым десятком километров потихоньку нарастает.       У него отвратительное положение, но он старается об этом не думать. Под нейтральным флагом, без гимна и уверенности в программе из-за проблемы с авторскими правами, которую решить им, скорее всего, не удастся, его ни за что не пустят на пьедестал, но у него и цель здесь совершенно другая — показать себя, достойно откатать обе (дай Бог) программы и вернуться домой. Не победителем, конечно, но с чувством удовлетворения. Петя сжимает ладонь, оставляя маленькие следы-полумесяцы. Крестик на груди тепло ложится на покрывшуюся мурашками кожу, напоминая о том, что нужно успокоиться.       В его комнате есть вай-фай. А ещё в Италии работает абсолютно всё, и он даже не сразу понимает, что можно не включать VPN, чтобы зайти в Инстаграмм или на Ютуб, потому что эта привычка уже стала частью его жизни. В первую очередь пишет родителям о том, что они наконец добрались до Олимпийской деревни, и буквально через несколько часов он сможет выйти на лёд. Потом совершенно случайно бросает взгляд на только что пришедшее уведомление. В прострации заходит в чат. Ты меня жестоко недооцениваешь.       Кидает в ответ вопросительный знак и переодевается в спортивную форму, пытаясь кое-как размяться после долгого перелёта. Они с Вероникой договорились пойти покушать за пару часов перед тренировкой, потому что энергии не осталось никакой, и у него до этого есть ещё где-то полчаса. Нужно пойти погулять. Экран телефона снова загорается. Моя произвольная ещё круче. Особенно не на льду.       Это становится подозрительно похоже на флирт, а может Петя просто не совсем понимает менталитет американцев (даже если чисто технически Илья русский). Или у него мозг ещё не до конца проснулся — одно из двух. В любом случае, он не собирается проигрывать в переписке.

Четыре с половиной минуты?

      Немного думает и добавляет подмигивающий смайлик, потому что ему можно.

***

      Вероника Анатольевна смотрит на него очень осуждающе. Петя предпочитает её взгляд просто игнорировать, потому что он собирается наслаждаться каждой минутой Олимпийских Игр и брать от этого всё, включая вторую порцию жареного сыра. Запивает диетической колой "для баланса".       Где-то в другом конце зала за большим столом собралась почти вся американская сборная. У Пети с теорией вероятности лучше, чем с английским, поэтому он честно пытается игнорировать их слишком громкие разговоры и листает ленту в телефоне. Дайнеко пьёт свой чёрный кофе и буравит их своим строгим взглядом.       — Там есть Малинин? — Внезапно спрашивает Петя, стараясь немного понизить тон голоса, чтобы было не так слышно. На самом деле, он мог бы узнать сам, но не хочет оборачиваться, выдавая себя.       — Да, — коротко отвечает она, поглядывая на часы. — Не волнуйся о нём, думай лучше о прокате.       Не волноваться об Илье становится новой целью на сегодняшний день, потому что Малинин старательно репостит депрессивные посты и флиртует с ним в личных сообщениях. На публике они один раз сталкиваются взглядами и одновременно отводят взгляд, потому что это просто странно.       На самом деле, Пётр часто замечает у Малинина в глазах какую-то тревогу. Он, излишне эмоциональный, гиперактивный, шумный и уверенный в себе, то и дело дружелюбно спорит о чём-то с Эмбер на беглом английском, пожимает руки другим спортсменам и старательно пытается привлечь внимание максимально спокойного Гуменника. Или так только кажется. Однако что-то во всём этом как будто бы неправильное, немного напускное, фальшивое, стоящее заковыристым защитным механизмом на сознании, и у Пети стойко складывается ощущение какого-то обмана, но он тут, вообще-то, на вайбах и в потоке, поэтому старается не обращать на это внимания.       Ему удаётся увидеть Малинина на льду — их время почему-то стоит прямо друг за другом, поэтому, когда Петя приходит на арену (совершенно случайно оказываясь там за полчаса до своей тренировки, и это абсолютно точно никак не связано с тем, что он узнал чужое расписание), Илья ещё не закончил со своими сальто на льду и безумными прыжками. У него глаза горят безумно, когда он делает первые шаги дорожки, или когда внимательно слушает тренера (или это его отец?), волосы, растрёпанные и пушистые чрезмерно, бесконечно развеваются во все стороны во время его идеальных вращений, и все движения чётко рассчитаны — каждое на своём месте, точно в музыку, точно в ритм. Он почти падает на четверном акселе, но у него ни одной бабочки, два степ-аута за всю тренировку под конец, когда он отвлекается на крик какой-то девочки с трибун, и в десять раз больше идеальных по технике прыжков и каскадов. У Ильи красные щёки от напряжения, и он стряхивает руки, подъезжая к выходу со льда после отработки последних скольжений.       Петя выезжает на лёд. Они впервые пробуют программу на новую музыку, и Дайнеко обещала, что всё будет практически так же, только всё равно немного иначе, и он ей верит, заходя на первый прыжок. И потом верит. И после неудачного акцента и спешных исправлений хореографии под музыку тоже почему-то верит, но руки всё равно немного дрожат, когда время подходит к концу, потому что осталось буквально два дня до короткой программы, в которой он выступает первым. Видел твою тренировку       Он уже зашнуровывает кроссовки, когда телефон включается. В раздевалке пусто, потому что ему поставили самое позднее время, и за окном уже давно стемнело. Вообще-то, Петя видел Малинина мельком на трибунах, но это частая практика — смотреть на тренировки соперников, в этом ничего такого нет. Нет же?

Взаимно

      У него в планах погулять по Милану, потому что нужно очистить голову от ненужных мыслей и переживаний. Вероника постоянно говорит всем относиться к соревнованиям проще, но у него скорее тактика другая, склад сознания немного более расслабленный, поэтому он вообще волноваться не привык. На Олимпийских Играх не волноваться невозможно. Какой элемент самый сложный?

Выйти на лёд. У тебя?

      Петя путается в бесконечных коридорах ледовой арены, прежде чем выйти на улицу, и глубоко вдыхает запах Италии, пропитанный волнениями, экспрессией и оливковым маслом — немного. Достаёт наушники и кутается в толстовку, немного скучая по заснеженным, неубранным улицам родного Петербурга — здесь всё чужое, не враждебное, но совершенно чужое, и город тоже совсем другой, равнодушно мигает ему издалека тёплыми огоньками. Подойти к тебе.       Он улыбается и оставляет сообщения без ответа. Между ними очень странный ситуэйшншип, потому что в реальности они буквально никогда рядом не стояли, а в директе сообщения постепенно переходят на тот уровень, когда списать двусмысленность на случайность уже не получается. Как же сильно он ждёт короткую программу.

***

      В Милане теплее, чем в Петербурге — это факт. Петя чертовски боится подойти к Илье — это взаимно и тоже факт. У них в олимпийской деревне маловато развлечений, поэтому остаются тренировки, прогулки по Милану с Вероникой Анатольевной, рассказывающей ему что-то об архитектуре с путеводителем в руках, и слишком поздние чаты с Малининым, болтающимся практически в соседней комнате. И жёсткий стресс перед первым прокатом, конечно.       Малинин желает ему удачи. Петя дожёвывает банан и ёжится, смотря на часы. До начала осталось пятнадцать минут. Вальс в наушниках кажется колючим, чужим и жёстким, совсем не подходящим его программе и отзывающимся диссонирующим резонансом в заевшем оригинальном саундтреке, накладывающимся на музыку бессознательными, навязчивыми мыслями. Кажется, что он совершенно забыл дорожку шагов и всю ту хореографию, которую они так старательно отрабатывали последние два дня. Только бы попасть на произвольную.       Единственное, в чём он уверен — это в том, что ему занизят баллы. Выходить на лёд на тренировках и на первую разминку — совершенно разные вещи, потому что у него никогда ещё так коленки не дрожали, как сегодня. Парень, выступающий за Мексику, делает красивый прыжок рядом, раскатывая коньки, пока Петя пытается просто поймать хотя бы какое-то равновесие — ментальное, конечно же, потому что голова начала кружиться ещё до первого четверного. Надо собраться. Это будет очень быстро.       — Ну нормально, — он кивает Веронике, встречающей его на льду после проката и обнимает её всё ещё немного подрагивающими после программы пальцами. Это единственное, что он может сказать. Нормально?

Нормально

      Илья сидит в десяти метрах от него. Буквально. Всё ещё не повод познакомиться в жизни, конечно, потому что между ними Кагияма, Адам Сяо Хим Фа и ещё несколько десятков занятых в мировом рейтинге мест. А, ну и немного воздуха, конечно. В комнате висит напряжённая атмосфера, потому что скоро начнётся последняя разминка, и станет понятно, кто будет катать произвольную программу, а кто нет — хотя и сейчас всё уже плюс-минус встало на свои места. Кто будет на первом месте было очевидно с самого начала (и всё равно Петя дышит через раз, наблюдая за привычно идеальным прокатом Ильи на экране). Посмотрел на мою короткую? Понравилось?       В номере немного жарко. Петя съел на ужин целую пиццу и пересмотрел свой прокат с Дайнеко. Волосы после душа неприятно липнут к шее, и он сидит на кровати в своём номере, немного драматично слушая Rammstein в наушниках и пытаясь абстрагироваться от реального мира. Реальный мир абстрагироваться не согласен.

Сделай следующее сальто поближе ко мне

И, как ты сказал, я ещё не видел твоей произвольной

      Немного нагло врёт, потому что видел, конечно — сложно удержаться от соблазна и не посмотреть было, но признаваться в этом пока не хочется —у Ильи и без того эго раздуто невероятно, и захваливать его ещё больше почему-то не хочется. У Пети много слов бы нашлось, чтобы его описать, но не сегодня. В какой ты комнате?

1221.

И это отвратительная идея

      Он зачем-то открывает ему дверь.       — Пётр Гуменник, значит, — у Малинина волосы в каком-то совершенно беспорядке, глаза блестят практически лихорадочно, и улыбается он не так, как после очередной победы — или абсолютно так же, потому что это она и есть.       — Илья Малинин, — он немного формально протягивает Илье руку, пожимая его ладонь и внимательно оглядывая с ног до головы, потому что никогда ещё так близко его не видел. — Что ж, если ты смог выполнить самый сложный элемент, я буду ждать от тебя пятерных.       — Давай не будем, — он закатывает глаза в притворном раздражении. — Ты сегодня был совершенно gorgeous.       — Ю ту, — с намеренно ярким акцентом салютует Петя, насмешливо кивая и закрывая дверь в свою комнату, оглядывая пустой коридор. Практически никого сейчас в здании нет, они одни как два идиота в комнате сидят вместо того, чтобы немного развеяться после проката.       Говорить особенно не о чем и в то же время есть слишком много тем, которые они не обсудили. Например, что вообще происходит. Пожалуй, это первый вопрос, который надо будет поднять — не сейчас, конечно, но как-нибудь потом — обязательно, уже после Олимпийских игр, жёсткого стресса и, желательно, возвращения домой, потому что фейс-ту-фейс подобное разрешать всё ещё немного неловко.       А еще Петя никогда не видел Малинина настолько близко. В голове возникает совершенно тупая ассоциация со статуями эпохи Возрождения — намеренно идеализированными, мраморными, точными и выверенными до самых крошечных деталей, и Илья именно такой — у него каждая растрёпанная кудряшка на своем месте, каждая неровность смазана и скомпенсирована, и только в глазах постоянно читается какое-то внутреннее напряжение, жесткий стержень, помогающий ему вставать на лед. Они устраиваются на неудобной, якобы экологичной кровати, и Гуменник выбирает самую понятную им обоим тему — единственную общую между ними, первым начиная диалог.       — Так, я слышал, ты заявил семь четверных в произвольной? — Петя ест банан, заныканный из столовки на ужине, и Илья смотрит на него со смешливым осуждением. Гуменник приподнимает бровь в ответ.       — Почему ты ешь столько бананов? — Наконец спрашивает он после недолгой паузы, игнорируя вопрос. Чёрт знает, откуда у него сложилось представление о том, что Петя ест слишком много бананов, у него свои заморочки, и выражение его лица Гуменнику не понять.       — ИИ сказал, что мне нужно есть больше бананов, — совершенно серьёзно кивает он. — Это полезно для сердца, там есть протеин, на котором вы все сейчас помешаны, и...       — Ты же осознаёшь, как двусмысленно это звучит? — Перебивает совершенно беспардонно, улыбаясь с искренним интересом.       Илье двадцать один, ему можно так шутить, ему вообще всё можно. Только падать нельзя — падать и проигрывать. Ну и сидеть в одной комнате с соперником, наверное, тоже, хотя их и соперниками-то назвать сложно, Петя здесь так, чисто на пару экскурсий сходить, а то, что в Милане Олимпиада — так это просто сложилось так, он мимо проходил. Илья — совсем другое дело. Золотой мальчик, главная надежда Олимпийских игр и фаворит, на него возлагают слишком много надежд и ожиданий, который он обязан оправдать — и плевать, что он уже помог сборной США завоевать золото в команднике, этого просто недостаточно. Петя ни в коем случае не хочет вспоминать главное правило Олимпиады.       — Помешательство на протеине? На правду не обижаются, — Он кидает кожуру на прикроватную тумбочку, а мог бы на лёд перед чужим прокатом. — Ты же осознаёшь, что когда в России кто-то говорит, что ты гад, слишком маленькое количество людей понимает это в значении Бог?       — Это проблема вашего educationа, — деланно возмущается Малинин, смотря на Петю чисто из спортивного интереса, потому что иначе объяснить этот блеск в его глазах практически невозможно.       — Да? Напомни-ка, сколько людей в США считают, что Европа — это страна, — вопрос риторический, поэтому на него отвечать не надо, а Илья и не пытается, только смотрит, с интересом и интригой, ожидая продолжения. — И вообще, ты не считаешь, что это проблема твоего ника в Инсте?       — Это не помешало тебе написать мне, — он немного приближается. Внезапно серьёзный, немного нахмурившись, Илья зачем-то понижает голос, провожая взглядом крошечную капельку воды, скатывающуюся по волосам Пети.       — А ты мне ответил, — парирует юноша, инстинктивно выпрямляя спину.       Малинин не отвечает. Пялится, откровенно пялится на него, как будто бы пытается запомнить.       — Ты такой... — Говорит тихо, внимательно изучая каждую деталь, слишком уверенный в приличии происходящего и никакие приличия в то же время не соблюдающий, потому что их не для него придумали. Правила в фигурном тоже не для него, потому они слишком гибкие ("совсем как он" — у Пети в голове снова появляются тупые, неуместные мысли), как выяснилось.       — Какой? Горжес? — Пытается парировать, отбить хоть как, выстроить стратегию защитной реакции, если обычную не получается. Пытается мысленно рассчитать вероятность симпатии со стороны противника, потому что количество неловких фраз на квадратный метр давно переступило двенадцать, заполнив всю комнату и даже немного больше. — Заметь, твои слова, не мои.       — Скорее... Appealing, — он щёлкает пальцами, намеренно даже не пытаясь подобрать синоним на русском. — Alluring, если угодно. Tempting.       — Окей-окей, я понял, на следующую встречу возьму с собой словарь, — недовольно бурчит Петя и немного мстительно думает о том, какими математическими штуками может его в отместку закидать, но в мыслях обезьянках хлопает в ладоши на фоне перекати-поля и светлых кудряшек Малинина.       — Будет следующая встреча? — Он снова улыбается. Наивно, солнечно, немного самоуверенно, принимая чужое поражение как должное. — Что насчёт покататься на кораблике?       — Только если после произвольной. Суббота? — Петя вспоминает страшный взгляд Дайнеко, когда он спросил её о том, когда закончится пятничная тренировка, потому что в её представлении тренировка закончится только когда он откатает программу, увидит награждение и уйдёт к чёрту из фигурного катания, потому что тренировки сейчас синонимичны вечному движению (а-ля перпетум мобиле, только в более современной интерпретации).       — Отлично. It’s a date, — Илья гордо улыбается, совершенно неосознанно снова переходя на свой красивый английский с акцентом американским и немного слишком самонадеянным.       — Мне надеть костюм, если это дейт?       — Только не парфюмера, — взгляд у него теплеет и как будто бы немного разбивается, только в хорошем смысле, таком мягком и светлом, как если крошечную мутную льдинку расколоть, стоя прямо на заснеженном льду Фонтанки, и впервые посмотреть на мир вокруг чистым, незамыленным взглядом. — Он слишком seductive.       — У меня своя концепция, — он говорит об этом с совершенным намёком и уверенностью, даже если не имеет никакого представления о том, что это самое "седактив" вообще означает. Надо загуглить, потому что спрашивать сейчас как-то немного неловко. Он же умный, всё-таки.       — Рад это слышать, — Малинин как будто бы понимает, что Петя ничего не понимает. Пользуется этим. Неловко.       — В эту концепцию входит выиграть у тебя, если ты ещё не понял, — шутливо подкалывает, зевая, потому что уже слишком поздно.       — Буду с нетерпением этого ждать, — он с напускной формальностью пожимает чужую руку, выходя из номера и подмигивает. Вроде как.       У Малинина странная манера общения с соперниками. Это последнее о чём думает Гуменник, прежде чем зарыться под одеяло и попытаться кое-как заснуть. Ну и об изгибе чужих губ, почему-то. Что в его стратегию совершенно точно не вписывалось, потому что главное правило — не думать об Илье и его четверных прыжках, и оно уже тянет вслед за собой такую чушь, как концентрация, уверенность, теория вероятности и другие математические законы, поэтому что-то внутри потихоньку трескается.

***

Удачи!!

      Петя знает, что уже поздно, потому что Илья катает свою программу через шесть минут, и точно не будет смотреть в телефон, к тому же, они уже пожелали друг другу хорошего льда или типа того перед началом, поэтому он не должен сейчас испытывать подобного ужаса, наблюдая за тем, как Малинин выезжает на лёд.       Что-то не так. Много что не так, на самом деле, потому что на тренировке было по-другому — например, Илья не выглядел так, как будто прямо сейчас грохнется в обморок от волнения. Видеть его таким — непривычно и неприятно, потому что он буквально синоним самоуверенности и спокойствия перед началом, а сегодня у него заметно дрожат пальцы, когда он встаёт в начальную позу произвольной программы. Петя в ответ нервно дёргает ногой, смотря на экран.       В чужом перфомансе — тяжесть. На первой бабочке Наумов рядом громко втягивает воздух, и Петя ещё крепче впивается ногтями в ладонь, хмурясь. Это не похоже на Илью, он не такой, он просто... Падает. Это настолько неправильно и глупо, что Гуменник хочет отвернуться, и только через силу заставляет себя продолжить смотреть на него — идиота, потому что заходит на сальто после этих падений, и что-то внутри как будто бы обрывается, потому что Малинин выглядит так, как будто бы просто не сможет приземлить. Впервые Петя понимает, почему люди говорят, что лёд скользкий. Он уходит, не дождавшись оглашения результатов, потому что всё уже очевидно.       Вероника звонит в пятый раз, и он заставляет себя написать ей несколько слов о том, что очень устал и ушёл в номер, поэтому не пойдёт на афтерпати или что там у них после этих олимпийских игр будет. Убирает телефон.       Илья не плачет. Должен был бы, но не плачет, просто сидит почему-то рядом, зачем-то неподвижный, по Бог знает какой причине спокойный, на себя больше не похожий. У него чертовски дрожат руки, и Петя передает ему кое-как скрученную сигарету, выменянную у Сяо Хим Фа на грустный банан в раздевалке — он не знает, что там в ней, но действует успокаивающе.       — Ты был великолепен, — Илья выговаривает последнее слово кое-как, практически по слогам. Он болезненно трезво соображает, и делает это скорее из приличия, чем потому, что в сигарете по ощущениям не канабис, а ромашка в пропорции два к одному с крапивой.       — Это не имеет значения, — он инициирует физический контакт и по-детски уверенно держит его за холодную руку, не позволяя оставлять бледные полумесяцы-царапины на ладонях.       Солнце уже зашло за линию горизонта, и вокруг подозрительно пусто. Петя даже не знает больше, где они, но точно не в деревне, скорее на какой-то окраине Милана рядом, до куда он совершенно точно зачем-то ехал на метро, не совсем в адеквате, конечно, но ему и не нужно, чтобы под землёй ориентироваться — человека можно вывезти из Петербурга, но опыт в петербургском метро будет преследовать его всю его жизнь. Однако здесь по-другому — здесь совершенно неправильно.       — Я просто, — он зачем-то продолжает пытаться оправдаться перед Петей, хотя ему эти оправдания в последнюю очередь нужны были. — Я должен был откатать идеально, но просто... Это всё было неправильно, я всё испортил. Это... Fucked up.       Не выдерживает, и всё равно не плачет, только делает шумную затяжку, прислушиваясь к безумному трафику машин-огонёчков-фар-колёс где-то далеко. Город продолжает жить. Малинин не знает, как жить дальше.       — Эй, — толкает его в плечо, пытаясь вывести из транса. — ИИ говорит, что это новое начало.       — Ты спросил у него? — Кисло улыбается, бессознательно пытаясь затушить самокрутку о запястье — Петя успевает поймать его за руку.       — Я знаю, что он ответит, — он пожимает плечами и выбрасывает медленно тлеющую сигарету, забившую лёгкие и сознание чем-то мутным ещё до первого вдоха.       Этот город не дружелюбный, высокомерный, он смотрит на них свысока, как на очередных туристов, и что бы только Петя ни был готов отдать, чтобы это так и оказалось, потому что видеть вечно улыбающегося Малинина таким разбитым он больше не может. Не выдерживает.       — И что будет после этого нового начала? — Воздух колючий и холодный. Илья закидывает голову назад, уставившись на слабо просвечивающий в темноте силуэт проплывающего куда-то в сторону аэропорта самолёта и крошечные точечки-звёзды, кое-как разрезающие черничную темень февральской ночи тонкими росчерками-огоньками.       — Показательные. Чемпионат мира, — он тянется вверх, разминая затёкшую спину. — Ты снова покажешь им, кто такой Бог четверных, и через четыре года будешь прыгать на Олимпиаде пятерные.       — Так же, как сегодня? — У Пети в горле застревают слова поддержки, но он не знает, что можно добавить к этому, потому что у Малинина в каждой реплике слышатся последние четыре года, которые он шёл к сегодняшнему дню, к сегодняшнему прокату, к сегодняшней произвольной, каждая минута, каждое падение и травма — ментальная и физическая, все, причинённые тренерами и родителями, каждая жуткая мысль о порезе на бледной коже и каждый синяк-шрам, оставленным с чётким намерением заглушить голоса в голове и реальности и перестать жалеть себя. Олимпийский лёд холодный и ещё более жёсткий, чем обычный.       — Может быть, — Гуменник кое-как выдыхает тёплый воздух, думая о том, как каждое движение отзывается неоправданной болью в районе сердца. — Лёд скользкий.       — Твоя стратегия работает, кстати, — наконец зачем-то говорит Малинин. — Ты выиграл.       Чушь. Петя неизбежно сталкивается с ним взглядом-прикосновением-губами.