Пленительная нежность

«Ты позволишь мне тебя поцеловать?»

Нет-нет, конечно не позволит. Не позволит даже коснуться кудрей, еще раз обнять, ведь непременно прокрадется у него мысль — неправильно, пошло, нельзя. Злило ли это меня? А как же. Точно также, как и восхищало это следование принципам, абсолютное отсутствие греха и исправное целомудрие. Конечно, если не считать его пошлых книжечек под кроватью, которыми он с таким упоением учитывается. Приятно было наблюдать, как такая чистая душа после вечерней молитвы в темноте при свечах читает подробное описание всяких вопиющих неприличностей, при том кусая запястье и усиленно сжимая простынь. Ни разу он не коснулся себя. И каждый раз при наблюдениях я умирал от восторга. Как можно на протяжении стольких лет воздерживаться, имея хороший, так скажем, функционал? Не люблю громких слов, мне приятней изящество и эстетика. Каждый вечер сгорая от возбуждения мой милый держался. А я, ни разу не заглянув в его похабную книжонку, сгорал и сам, созерцая сжатые бедра, полуприкрытые ресницы и румянец на лице. Потом он молился. Склонял голову и долго шептал, от стыда почти плакал и, знаете, тем не менее продолжал каждый вечер свою традицию. И сегодня, я уверен, все будет также. Только хотелось мне внести маленькую поправку в его поведение — пусть испытает то сладостное удовольствие, что ранее было недоступно. Сколько можно мучиться? К моему счастью отношения у нас улучшились, «ангелок» перестал меня шугаться и принял мое существование, — надо же! Осталось добиться того, чтобы он принял мои чувства. Удивительно, все же, жить столько тысячелетий и вновь испытать трепет. И к кому… Никогда бы не подумал, что это возможно. Однако ж случилось, а значит — надо добиться своего. Стучать не стал, — так точно не пустит в такое время, учитывая его маленькое хобби. Вошел быстро, плотно закрыл дверь и натянул самую милую улыбку, что у меня была, однако чудо мое все равно испугалось и резко захлопнуло книгу. — Прости, не удержался, — рек я, сцепив руки за спиной и постаравшись изобразить глубокую вину. — Неужто книжка новая? — Нельзя так врываться! — спустя несколько секунд выдохнул он, шустренько пригладив свои очаровательные кудряшки. Мой милый уже был без рясы, лишь в сорочке, серой, невзрачной, приятней, конечно же, было бы без нее. Я снова изобразил виноватую рожицу, промолчал, боясь спугнуть его. Сейчас любимый, к счастью, не был так пуглив и агрессивен в мою сторону, как раньше. Чего стоил его энергетический всплеск, — бррр! Несмотря на мое высокое положение среди ангельского рода — такой выпад мог бы меня малость покалечить. Но я, конечно, не стал обижаться, решил великодушно простить. Поблескивающие от очевидного возбуждения карие глаза вызывали во мне необъяснимый трепет, сводили с ума, заставляли желать быть ближе, что я без промедлений исполнил, скинув дурацкую обувь священников и забравшись на койку рядом. Для двоих мала, — а жаль. — Ты чего делаешь? — очень уж сбивчиво пролепетал он, старательно от меня отклоняясь и стараясь натянуть повыше одеяло. И что, интересно мне знать, он пытается скрыть, если и так одет? — Помнишь я тебе вещал, как страстно тебя люблю? — все же не сдержался я, медленно стягивая одеяло на пол и верхним крылом бережно отпихивая чужие руки, не давая цепляться. Я знал — ему нравились мои крылья, и вреда он им не причинит, потому и одеяло забрать не попытается. — И в связи с этим невероятным чувством у меня есть заветное желание… Я медленно приблизился к его губам, блестящим и обкусанным из-за воздержания, навис сверху, укрыл бы его собой, если бы не удручающая меня разница в росте, — милый мой выше меня на полголовы. Дыхание сразу сбилось от желанной близости, меня неумолимо накрыл восторг, ведь подобное ощущение я не испытывал очень и очень давно. — Прекрати баловаться! — к моей печали опомнился до того замерший и так очаровательно приоткрывший губы, пошире открывший глаза возлюбленный. — Я не балуюсь, ангел мой, — вполне серьезно произнес я, опустив взор на бесконечно сильно манящие меня губы. Меня всегда раздражало, если я не мог получить того, чего желал. Я желал Его, но Он был особенным. Да и я не какой-нибудь насильник, чтобы просто взять желаемое без спросу. — Мне хочется проявить свою любовь. Маленький поцелуй позволишь? — Это грех… — очень уж неубедительно замотал головой мой милый, безуспешно пытаясь отползти. — А если я скажу, что мои крылья не позволяют отследить мое местонахождение Папеньке и остальным Верхам, потому что я давно нейтрален? Что если я скажу, что укрыв тебя ими — нас никто не увидит и не узнает ни о чем? Ты ведь знаешь… — выдохнул я на ухо, прикрыв глаза и придавшись несдержанным фантазиям. По спине ползли мурашки, я чувствовал исходящий от лежащего подо мной жар, чувствовал его эмоции и сгорал в них сам. Хотелось бы сказать, что Господу Богу насрать на людские и не совсем людские сношения. Лишь всякая нимфомания и извращения оставляют след на душе, в остальном же дела Папеньке нет. Но я знал, что донести этого до ходячей невинности не смогу, — не поверит, потому что приучен к другому. А про крылья мои — все правда. — Нельзя мне… — почти дрожащим голосом прошептал возлюбленный, прикрыл лицо руками. Я был очень близко, не мог иначе, и нас обоих это сводило с ума, даже если он это отрицал. — По собственной воле это — похоть, пойми… Я отдамся греху добровольно, я… Даже если Они не увидят, Он не увидит — я буду помнить, я… — Тшш… — приложил палец к его губам, не выдержав этого тревожного потока слов. Он вновь приоткрыл влажные глаза, искрящиеся множеством эмоций. Я медленно взял его за запястья и прижал к постели, облизнул собственные слишком уж быстро пересохшие губы и склонился на прежнее расстояние. — А если ты не был согласен, а я вот такой злой прижал тебя к постели и взял свое? Честно сказать, не надеялся я, что прокатит, и меня даже смешила такая формулировка. Но каково было мое удивление, когда мой горячо любимый согласился, робко кивнул, явно испуганный своим решением. Я даже растерялся, думал, что на месте упорхну обратно на Небеса от переизбытка чувств, но постарался собраться. Ответственный, все-таки, момент. Первый поцелуй, первый раз, нужно действовать очень-очень осторожно, хотя не слишком-то люблю я прелюдии. У меня неожиданно стало жечь щеки, снова во рту стало сухо, поэтому я для сначала коснулся губами щеки, чуть пониже, затем очень даже целомудренно поцеловал в уголок губ. Что ж, как говорится, с кем поведешься, от того и наберешься. Неприсущая мне неуверенность раздаражала, но я ничего не мог с собой поделать. Хотелось растянуть такой особенный момент, особенно сладко ощущалось сбитое дыхание моего ангелочка, который ждал поцелуя. Да будет свидетелем Папенька, — я желал сделать все аккуратно, но к губам приник довольно резко и напористо, целовал от души, очень старался не торопиться, потому что милый мой не умел и мы бы непременно столкнулись зубами при его попытке поддержать темп. К моему безграничному удивлению и восторгу — возлюбленный практически сразу прижал меня к себе ногами, неожиданно цепко для проявляемой до того робости, застонал и задышал так часто, что я и не подумал останавливаться. Сразу понял, что происходит, к чему эта неожиданная дрожь в чужом теле и почему мой милый так хнычет. Я продолжил поцелуй, но уже куда медленней, глубже, чувственней, не удержался и прижался к его бедрам своими, ясно чувствуя возбуждение и дурея от ударившего в тело жара. Любимый задышал рвано, приоткрыл глаза, явно испуганный накатывающим ощущением. — Спокойней, ангелок… Тише, маленький… Неужто настолько хрипло мой голос может звучать? Я стал медленно двигать бедрами, собственным членом через одежку прижавшись к его. Кто бы мог подумать, что такая стимуляция едва ли не на уровне игрищ человеческих подростков может приносить столько удовольствия. Он сразу дернулся и застонал так, что я едва успел приглушить его восклицание поцелуем, вновь медленным и чувственным. Сладко, сладко, как же сладко было было слышать этот отчаянный стон, ощущать дрожь его тела, то, как он выгибается, как кончает от одного лишь поцелуя и пары невинных движений. Мой милый почти задыхался, его так и трясло… — Тише, маленький… — не сдержал я любовного воркования, медленно отстранившись, чтобы как следует поразглядывать сие божественное творение. Он еще жмурился и старался отдышаться, кажется, накрыло его и правда хорошо, и мне захотелась еще раз его зацеловать до одурения, столько времени, пока не станет молить о пощаде. Возлюбленный мой постепенно успокоился, приоткрыл глаза и молчаливо на меня уставился. — Понравилось? — не сдержал я широкой улыбки, которая явно смутила его. — Еще хочешь? Мой милый отвернулся и снова зажмурился, явно стараясь побороть накатившее отрицание, смущение и желание. — Хочу… — неожиданно для меня сипло шепнул он. Мне хотелось исцеловать его всего в этот момент, от очаровательных красных щек до вновь плотно сжатых бедер. Я медленно отпутил запястья возлюбленного и бережно раздел его совсем, великодушно помог побороть новый автоматичный протест в попытке прикрыться и навис над ним вновь, поцеловал. На этот раз старался учить, — действовал медленно, безмолвно призывал повторять за собой, что ангелок с удовольствием и делал. Разок мы зубами столкнулись — он поторопился, сразу попытался извиниться, но с заткнутым ртом такое сложновато. Когда зацеловал до новой волны возбуждения — я наконец медленно стал целовать шею, наслаждаясь каждым сантиметром и постаныванием любимого. Хотелось растянуть этот момент подольше, и для себя, и для моего маленького ангела. Кусаться не стал, хотя хотелось, потому что если так ярко чудо реагирует на легкие касания губ, — что же будет на укусы? Дальше прелюдия пошла быстрее, меня от желания распирало, так что шустро спустился влажными поцелуями до самого низа живота и замер, наблюдая за ошалевшим возлюбленным. Он сразу приподнялся на локтях, стараясь не глядеть на себя обнаженного, уставился на меня так, словно не верит в мои намерения. — Это будет приятней, чем было в первый раз. — заверил я, устроившись поудобнее и обеими руками разведя ноги ему в стороны. Любимый скульнул и зарылся в мои волосы, не знаю уж, на автомате или из своих книжечек понабрался. Но мне нравилось. Я не стал церемониться, чмокнул головку, медленно лизнул под рваный вдох лежащего, чувствуя новую прошедую дрожь. У меня низ живота вело до одури, как будто я снова девственен и познаю кого-то в постели. В одежде было жарко, но не хотелось тратить времени. Я медленно вобрал головку в губы, обвел языком, замечательно чувствуя дрожь и упиваясь сдавленным вскриком, не торопясь стал двигать головой, втягивая в щеки поплотнее. Я знал, насколько это сладко и мучительно ощущается, а представления и воспоминания, как это хорошо в первый раз добивали, заставляли практически робко коснуться себя. Я не выдерживал без касаний. Когда возлюбленный стал шептать мое имя — я подумал что сойду с ума во второй раз, не сдержался, ускорил движения, против воли тихонько застонал, одной рукой оперся о постель, второй стал гладить по бедру, переползая к животу, стараясь делать движения мягкими и успокаивающими. Милый мой снова кусал запястье, безуспешно подавляя рвущиеся стоны. Я чувствовал, что он вот-вот кончит, чувствовал пульсацию, дрожь, то, как сильно мои волосы сжимает его рука, как под второй скрипит простынь… Любимый резко выгнулся, зажал мою голову меж бедер и резко закрыл себе рот обеими руками, вымученно низко застонав. Я проглотил семя и дождался, пока приятная хватка сжатых бедер ослабнет. Мне, пожалуй, понравилось быть в таком положении, — слишком они у него уютные. Я отстранился и улегся на нем сверху, наслаждаясь остаточной дрожью и катящимися от удовольствия каплями из глаз, бережно стер их. Свое возбуждение утолять не спешил. Не хотел переходить черту. Восторг уже был от того, что мой ангелок наконец принял меня. — Поднимись обратно… — сипло и смущенно к моему удивлению попросил он. Я медленно вернулся в прежнее положение, поставив руки по обе стороны от его головы. Пожалуй, я недооценивал его изощренность. Наклонив меня к себе, милый мой для начала стал ласкать крылья, зарывался пальцами под перья, особо аккуратно массировал нежную кожицу, заставив меня потерять всякий контроль над ситуацией. Пришлось уткнуться ему в шею, выставить бедра, потому как начать тереться для меня — стыдно, словно я и правда беспокойный девственник. Нет, конечно, в этом ничего плохого, но показывать слабости перед возлюбленным я не желал. А милый мой продолжал издеваться. Еле дыша, массировал лопатки, основания крыльев, то и дело отыскивая самые нежные местечки, от прикосновений к которым меня тот час же пронзала судорога, сладостная дрожь… И я сам не заметил, как стал лепетать. Просить, будто не способен сделать все сам и довести до конца, будто я отдался ему и больше не главный… Он помеха моей гордости. Кажется, это чудо может пленить меня и подчинить без особого труда. И страшно то, и отчего-то дурманяще. Быть может, возлюбленный и хотел что-то сказать, но застыдился своего хриплого голоса или самих слов, потому как начал и резко прервался. Но касания сказали все. Тише, мол, спокойно, любовь моя, — вещали легкие поглаживание по спине, которые тоже казались мукой после столь длительных ласк крыльев. Меня бил озноб, в штанах помимо невозможного возбуждения было жарко и ощутимо влажно, из-за чего все существо терзало редкое и нелюбимое чувство — смущение. Мыслить становилось сложнее. Крылья непроизвольно трепыхались, тогда я не замечал, что веду себя как самый настоящий ласкающийся кот, — терся щекой о плечо, покачивался и издавал невнятные звуки на родном языке. Что делать, коснувшись моей сущности, то бишь крыльев, можно пробудить во мне многое. Кому попало касаться их я не даю. Теплая ладонь возлюбленного проскользила по спине, бедрам, медленно по талии и к животу, заставляя судорожно вздохнуть. Он действовал неуверенно, но сводило с ума это не меньше. Я думал помочь ему, но ангелок решился на все действия сам, неожиданно резво приспустил мне штаны и пальцами обхватил стоящий член, замер лишь на миг, смущенный собственным порывом. Признаюсь, следующими действиями он заставил меня скулить. Плотно обхватив член, любимый мой прижал меня второй рукой и снова стал ласкать крылья поочереди. Таких звуков в постели я не издавал никогда, даже с первым партнером в нижнем положении. Сейчас-то я был сверху, но в плену его нежности, очарован и раздавлен лаской, неумолимо приближающимся оргазмом… Не замечал я, как прижимаюсь к нему, как от каждой горячей волны, поглощающей меня, сводящей низ живота, заставляющей постанывать и метаться, я шепчу что-то глупое и жалобное, тычусь в губы, покрывая их глупыми чмоками, лишь в попытке приглушиться. Стоило ему чуть плотнее сжать руку, из-за чего только слышнее стали эти хлюпанья, смущающие не только его, но и меня, — оргазм накрыл так сладко и сильно, что я до боли стиснул зубы, не желая кусать свое чудо. Крылья точно спихнули что-то с тумбы, ибо я их не контролировал и слышал глухой стук. Я позволил себе улечься сверху, уткнуться лбом в плечо возлюбленного. Трудно передать словами ту дрожь, которая меня поглотила, но он меня успокаивал. Кажется, даже словами, которых я пока не разбирал. Произошедшее напомнило мне бурную молодость, когда я с одним серафимом тайно забавлялся и мы подобным образом без особых действий ласкались. И мне, честно сказать, нравилось. По сравнению с будничным и ранее вполне одинаковым процессом ради утоления посетившего возбуждения, — это что-то невероятное. Однако, все же беспокоила меня мысль о дальнейшем поведении этого набожного чуда. Кинется молится, скажет что поддался греху, — что же? Я поднял взгляд, но встретился не с испугом в глазах, а с мягкостью. — Я не думал, что ты можешь быть таким. — тихо-тихо произнес он. Я не стал переспрашивать, понял о чем речь и хотел отговориться, мол, да тебе показалось, случайность, но был прерван поцелуем. Неумелым, мягким, чувственным и заставляющим сердце подпрыгнуть. Неужто его привела в восторг моя слабость и открытость? Я не испытывал потребности в периодичном желании подчиняться и отдавать контроль над собой, но с ним, здесь, я вдруг ощутил как это приятно — сдаться перед кем-то. Перед кем-то конкретным. Перед тем, кому ты можешь доверять, перед тем, кого ты любишь. Какие же глупости ныне толкуют молодым ангелам о том, что они не способны любить, что это чувство присуще только людям. Если я, хтоническая тварь, созданная миллионы лет назад, однажды неумеющая говорить внятно и не имеющая плоти и крови, смог полюбить, то чего же стоит это молодым, изначально имеющим человеческий вессель ангелам? Не Папенька, а Старшие этот слух пустили, чтобы никто не натворил глупостей. — Ты сможешь… Сможешь нас отвести к ручью так, чтобы никто не заметил? — нежданно спросил любимый, заметно смутившись и пригладив свои растрепавшиеся кудряшки. Вот так, он не попросил уйти, не отверг, и я вдруг понял, что прилип к нему окончательно и бесповоротно. Взгляд карих глаз пленил, оставил в забытии, и я подумал, что единственный, перед кем я склоню колени — это он. Не Бог, не Боги, не Черт, — а он. Обыкновенная пешка в этой всей Божественной херне и переплетении судеб.