deflorierte blicke

— Знаешь, почему я выбрал именно тебя?       Финни не знает и не хочет знать, интуиция подсказывает, что ответ ему не понравится. Какова бы ни была причина, она не означает для него ничего хорошего, вряд ли для похищения вообще может быть нормальная причина.       К тому же, сейчас его больше волнует собственное самочувствие, чем безумие, творящееся в голове Похитителя. Ему немного жарко, хотя в подвале нет ни одеяла, ни обогревателя, ни горячих труб, а внизу живота какое-то странное, слегка тянущее ощущение, совсем незнакомое и дискомфортное. Что-то не так, и это что-то началось ещё за несколько дней до кошмарной встречи у фургона и его ужасной ошибки — нельзя было останавливаться, ведь учили же не разговаривать с незнакомцами и держаться подальше от чужих машин. Но стоял тёплый солнечный день, была пятница, он шёл домой после школы, предвкушая выходные и мороженое за просмотром фильмов, и даже не предполагал, что может случиться что-то плохое. Что случайный забавный мужчина в цилиндре окажется тем самым Похитителем.       С тех пор прошло несколько дней, кажется, три или четыре, и с каждым днём всё труднее сохранять надежду на спасение, и здоровье становится всё хуже, будто что-то внутри ломается, но он не понимает, что.       Похититель в маске с улыбкой, похожей на оскал, сидит перед ним на матрасе, как в первый раз, разглядывает его, и Финни ёжится, желая спрятаться от этого непонятного взгляда. Прежде никто так не смотрел на него. — Так что, хочешь узнать, почему я забрал тебя, Финни?       Финни мотает головой, обнимая живот и нервно елозя носками кроссовок друг об друга — ему нехорошо, словно у него небольшая температура, и вести беседы с маньяком последнее, в чём он нуждается сейчас.       И чем так странно пахнет? Мускус, что-то древесное, будто с нотками апельсина? Откуда в этом мерзком месте взяться такому запаху? У Похитителя другой одеколон, это Финни помнит — что-то дурацкое и ядрённое. — Нет? Какая жалость. Но я всё равно расскажу тебе, Финни, потому что тебе нужно это знать.       Похититель весело хмыкает, придвигаясь ближе, вынуждая испуганно вжаться в ледяную стену, и сердце стучит быстрее, а рот пересыхает.       Финни не нравится, когда Похититель оказывается на расстоянии вытянутой руки или меньше. Когда в любой момент он может дёрнуться вперёд и схватить Финни, дотронуться — фантомный жар чужих больших ладоней заставляет его ощущать что-то неприятное, тревожное и незнакомое, от чего он предпочтёт держаться подальше. Вот только права выбора в этом месте у него нет, вообще ни в чём, и Похититель протягивает руку и обманчиво ласково гладит щёку.       По спине проносятся мурашки.       Чего этот мужчина хочет от него? Что собирается сделать — избить и убить также, как остальных — как маленького Гриффина, как растерянного Билли, как смекалистого Брюса, как сильного Вэнса, как —       Как Робина, который побеждал всегда и всех, с гордо поднятой головой выходя из каждой стычки, но который проиграл самую важную борьбу. Где он сейчас, Робин — бродит поблизости как другие мальчики, дожидаясь своей очереди к телефону, даже после смерти не обретший свободу, всё ещё в плену у Похитителя, но уже не помнящий ничего, кроме этого подвала и истязаний. Словно нормальной жизни, жизни до вовсе никогда не было.       Финни не хочет повторить их участь, не хочет застрять тут на годы или даже вечность, бессильный и невидимый, наблюдающий, как мальчики сменяют друг друга на чёртовом матрасе, а затем забывают свои имена.       Горло туго сжимается, а ресницы дрожат от влаги.       Боже, нет, пожалуйста. — Итак, попробуешь угадать причину?       Похититель садится совсем близко, коленом касаясь его голени, и обхватывает пальцами лодыжку, словно заковывая в кандалы. И лишая шанса подскочить и отойти, увеличив дистанцию между ними. — Нет.       Тихий смешок и довольный прищур, будто это весёлая игра, будто Похитителя забавляет незнание Финни — но почему? Естественно, что Финни никогда не угадает причину — потому что он нормальный, адекватный человек, и не может думать так же, как думает сумасшедший маньяк, охотящийся на подростков и запирающий в подвале собственного дома.       Господи, как вообще можно спокойно жить, готовить, мыть посуду, пылесосить, спать, смотреть телевизор, уходить на работу, когда под полом сидит кто-то?       Финни бы, наверное, с ума сошёл от тревоги. — Я расскажу тебе, Финни. Но сначала ответь — в школе вы уже проходили биологию человека?       С опаской кивнув, Финни озадаченно хмурится, и шестое чувство намекает, что сейчас прозвучит что-то плохое, что ответ не связан ни с различием между большим и малым кругом кровообращения, ни с видами костей. — Хорошо. Полагаю, учитель объяснил, что помимо разделения на мужчин и женщин, на первичный пол, есть ещё кое-что?       Вторичный пол.       О боже.       Финни издаёт сдавленный звук, бледнея, вспоминая об этом — о делении на омег, альф и бет, о том, что созревание начинается как раз приблизительно в его возрасте, когда дополнительные половые органы формируются окончательно и начинают работать. — Вижу, ты знаешь, что это такое. Отлично. Так вот, Финни, я — альфа, и у меня превосходный нюх. И потому я сразу учуял такого сладкого мальчика, как ты.       Пальцы поднимаются выше, под ткань джинс, слегка оглаживая кожу, а светлые глаза в прорезях маски неотрывно смотрят.       Догадка, отвратительная и пугающая, вертится в голове, но Финни старательно игнорирует её, пытаясь запихнуть подальше. Сейчас стоит сосредоточиться на том, что Похититель оказался не только мужчиной, но и альфой — двойное попадание, двойной выигрыш, что ставит его существенно выше всех остальных, давая повышенную физическую силу, скорость реакций, остроту зрения, слуха и обоняния.       И теперь все надежды на побег рассыпаются — от такого ему вряд ли удаться убежать. — Ты знаешь, какой у тебя второй пол, Финни? — Нет.       На грани шёпота, и он уже знает ответ, знает, что Похититель сейчас скажет, ощущает это в тревожном узле в груди и подскочившему в глотку сердце. — Ты омега, Финни. Я почуял твоё созревание, когда ты прошёл мимо меня однажды. Такой сладкий, нежный аромат, похожий на сливочный крем и хлопок. И в тот момент я понял, что ты предназначен мне.       Каждое слово хуже предыдущего, вонзается под рёбра ядовитыми иглами, парализуя мышцу за мышцей, и Финни не может дышать от ужаса.       Омега.       Он — омега?       Нет.       Господи, нет, только не это, только не сейчас, только не здесь, только не рядом с этим мужчиной — тело сотрясает мелкая дрожь, а проклятая память злобно подкидывает все подробности из учебников и неловкие рассказы отца, перешёптывания других учеников, наваливая деталь за деталью, словно пытаясь похоронить Финни под ворохом информации о том, в кого он превращается.       Быть мальчиком-омегой в принципе не так плохо, само по себе, хотя период течки и кажется чем-то грязным и очень неприятным, страшным, как и возможность забеременеть.       Но самое худшее то, что он омега рядом с альфой, рядом с Похитителем, чья рука перемещается на внутреннюю сторону бедра, слегка сжимая и подбираясь выше. — Ты ведь уже ощущаешь это, верно? Твоё тело меняется, ты становишься взрослым — полагаю, тебе жарко и внизу живота как-то странно?       Горячая ладонь ныряет под кофту и ложится на живот, обжигая прикосновением, как раз в том месте, где что-то неприятно тянет.       Задушенно пискнув, Финни с дрожью опускает взгляд вниз, туда, где большая кисть мужчины спрятана под одеждой, создавая иллюзию того, что у Финни раздулся живот.       Как при — — Это нормально, Финни. Просто твоя матка готова и твоё тело жаждет близости. Альфы. Меня.       Напряжение достигает зенита и Финни с криком дёргается, пытаясь вскочить с матраса и убежать, даже если это глупо и бессмысленно — но паника стучит в висках, стремясь раздробить череп, и теперь он знает, зачем он здесь. Знает ту самую причину, почему Похититель выбрал его, ради чего выбрал его, и липкий противный ужас растекается по телу вместо кислорода, требуя сию же секунду убраться отсюда, куда угодно, только не дать Похитителю коснуться его, сделать с ним те вещи, которые должны делать только взрослые.       Но Похититель со смешком ловит его и опрокидывает на спину, до боли сжимая запястья над головой всего лишь одной рукой, и Финни бесполезно вертится, пытаясь освободиться и понимая, что не получится, что он распластан под мужчиной и никуда не денется. Что он проиграл. — Тшш, успокойся. Я не хочу навредить тебе, так что будь хорошим мальчиком и прекрати сопротивляться. Это глупо — а ты ведь умный, верно?       Финни трясёт, он затихает, сквозь слёзы смотря на Похитителя, на его уродливую маску с издевательской ухмылкой, и теперь понимает, что же казалось таким странным и непонятным в его взгляде.       Это было желание.       Похоть.       Господи, лучше бы он поднялся по проклятой лестнице и его избили ремнём до отключки. — Вот так, хорошо. Всё хорошо, Финни — тебе нечего бояться и не о чем переживать. Твоё тело само отлично знает, кто к чему. Ты ведь создан для этого.       Вторая рука нежно скользит по щеке, трогает губы, коротко обнажив зубы, а затем опускается ниже, по шее до края выреза кофты, и у Финни застревают слова в горле, собираясь комом, мешающим дышать.       Неправда, это всё неправда, он не создан для такого, не создан для того, чтобы лежать под каким-то чокнутым незнакомым мужчиной, он создан быть тем, кем сам захочет — так всегда говорила мама, читая истории про рыцарей, путешествия и звёзды.       Но мама никогда не читала истории про альф и омег, никогда не рассказывала об этом — что бы она подумала, если бы узнала, кто такой Финни? Что бы сказала, продолжила с мягкой улыбкой говорить, что он может вырасти и построить ракету — или же поджала губы и сказала, что он должен быть именно здесь, рядом с альфой, рядом с тем, от кого может родить ребёнка? Ведь все хотят детей, ведь у всех есть дети, это нормальный порядок вещей.       Да?       Похититель заводит руку за голову и расстёгивает ремешок, удерживающий нижнюю часть маски — и теперь Финни видит часть его лица. Гладко выбритый подбородок, небольшая ямочка, похожая на морщину, обычные губы, не тонкие и не пухлые.       Нехорошо. — Вижу, ты мне не веришь. Но это нестрашно, Финни — потому что я могу доказать тебе, что прав. Что ты сам этого хочешь, что ты хотел этого с первой встречи.       Усмехнувшись, Похититель наклоняется ниже, к шее и волосам, и глубоко шумно вдыхает, нюхая его, и Финни тоже слышит его запах, как раз тот самый, который не давал ему покоя и казался совершенно неуместным в подвале. Это запах альфы, его феромонов, не скрытых одеколоном, и у Финни сжимается живот — от страха и чего-то ещё. — Всё будет хорошо, Финни. Просто расслабься, доверься мне и своему телу.       Как он может довериться человеку, похитившему его, убившему пятерых других парней, как он может расслабиться в такой ситуации, каждая мышца напряжена, сердце быстро-быстро стучит и гоняет кровь, готовя тело только к двум вещам — борьбе или побегу.       Но как бороться, когда разница в силе настолько велика? Когда он не может даже руки освободить, не может пнуть, потому что мужчина сидит между его ног, а ему страшно — ведь если он ударит и не сможет сбежать, то ему сделают очень больно. Гораздо больнее, чем остальным, чем ему было когда-либо прежде — да и не умеет он бить, он вообще никогда за свою жизнь никого не бил и понятия не имеет, как правильно ставить удар, чтобы не сломать себе кости и нанести хоть какой-то вред.       Он до смешного беспомощен.       Хочется плакать.       А Похитителю всё равно, словно всё в порядке, словно он не замечает его дрожи и влажно блестящих глаз — Похититель целует его в шею и лижет за ухом, не переставая второй рукой нежно гладить живот под кофтой.       Ужасно.       Финни таращится в серый потолок, не отличимый от стен, и мечтает, чтобы это прекратилось, как угодно — землетрясение, грабители, авария на дороге, падение метеорита, восстание зомби, что угодно, просто что угодно, лишь бы эти гадкие прикосновения исчезли, лишь бы Похититель остановился.       Но ничего не происходит, всё тихо и спокойно, будто мир и Бог вполне согласны с тем, что происходит.       С тем, что кофта задирается до горла, жадные глаза рассматривают его, а чужой ремень звякает пряжкой.       Горячие слёзы скатываются по вискам и неприятно заливаются в уши.       Крепкая хватка на запястьях наконец разжимается, и только сейчас Финни замечает, как онемели кисти — позже наверняка расцветут уродливыми браслетами синяки.       Похититель ловко расстёгивает его джинсы и одним рывком сдёргивает вместе с бельём, выставляя его напоказ, и Финни сдавленно скулит, пытаясь сдвинуть ноги и отползти, но ему не позволяют, цепляя под коленями и притягивая ближе, разводя бёдра шире — и жгучий стыд поджаривает внутренности, потому что Похититель смотрит, склонив голову к плечу, и выражение его глаз настолько чудовищно неправильное, что Финни кажется, будто его душат.       Не вдохнуть, не сказать ни слова. — Ты такой красивый, Финни. Мой прелестный мальчик. — Я-я не твой.       Наконец удаётся заставить себя говорить, но протест звучит жалко и тихо, и мужчина смеётся. — Может, пока не совсем. Но скоро будешь.       Финни собирается спросить, что это значит, но Похититель накрывает его собой, вжимаясь ширинкой между ног, и целует его в губы, залезая языком в рот.       Какая гадость, Финни упирается в плечи, но это всё равно, что двигать каменную статую, и Похититель продолжает целовать его, мокро, жадно, и Финни буквально не может дышать, пытаясь вдохнуть носом, но не получается, потому что его рот заполнен чужим языком, и такое чувство, будто он достаёт до горла и вот-вот пролезет внутрь.       Плохо до тошноты.       Чужой запах становится сильнее, окружает со всех сторон, заковывая в кокон, и почему-то Финни всё равно чувствует его, даже не дыша, словно лёгкие и ноздри уже пропитались им.       А проклятые руки лапают бёдра, гладят, тискают, мнут, и Финни потряхивает от страха, от понимания, что будет дальше, чем всё закончится, и —       И что-то странное происходит внизу живота, что-то незнакомое, но с ужасающим оттенком возбуждения.       Нет.       Боже, нет. — Чувствуешь? Твоему телу это нравится. Так и должно быть — сейчас ты пахнешь куда слаще, чем прежде.       Финни не хочет это слышать, не хочет это понимать, но отточенный разум подкидывает вычитку из воспоминаний, где говорится, что во время течки и гона все пахнут сильнее, больше феромонов, больше привлекательности, и он не хочет так пахнуть, не хочет это чувствовать, не хочет быть таким.       Грязным. Испорченным. — Словно просишь меня взять тебя.       Похититель смеётся, щурясь, а Финни заезжают кувалдой под дых.       Не может такого быть, он не хочет этого и точно не просит об этом, он хочет, чтобы это прекратилось и он оказался как можно дальше, но ненавистные предательские ощущения никуда не продают.       Похититель опускает руку вниз, касаясь его между ягодиц, и он позорно взвизгивает, дёргаясь, но слава богу ничего не происходит.       Зато мужчина показывает ему свои пальцы, которые слегка блестят, покрытые чем-то — он растирает это между пальцев с довольной улыбкой. — Видишь? Ты уже течёшь. Твоё тело вырабатывает специальную смазку, чтобы член легче вошёл.       Желудок делает кульбит и скручивается, и Финни думает, что его сейчас вырвет.       Он знает, что это и что значит, и тупо таращится на вещество на чужих пальцах, не в силах поверить, что это выходит из его тела, из его задницы. Почти лекционные объяснения совершенно неуместны, выбиваются из общей картины, а мягкий тон голоса словно пытается разрядить обстановку — будто Похититель заботится о нём и разъясняет ему новые особенности его тела.       Почему это происходит? Почему его тело так себя ведёт и так ощущается? Всё ведь плохо, Финни не хочет этого, он буквально в плену, его принуждают, так почему, чёрт возьми, его организм реагирует так — словно всё в порядке, словно он хочет быть здесь, хочет этого.       Это ведь неправда, совсем неправда —       Пальцы, покрытые смазкой, бережно обводят анус, слегка толкаясь внутрь, и все мысли пропадают из головы. — Расслабься, Финни. Я позабочусь о тебе и заставлю тебя чувствовать себя очень хорошо.       Финни зажмуривается, не в силах смотреть на довольное, похотливое лицо Похитителя, и чувствует, как в него погружают два пальца, медленно, плавно, чтобы не навредить, но всё равно слишком легко.       И приятно.       Отвратительно приятно, и его член твердеет, и когда пальцы толкаются глубже, изо рта вырывается самый мерзкий звук на свете — короткий тихий стон. — Умница.       Похвала звучит унижением, и Финни плачет, закрыв лицо руками, до боли впившись в чёлку, а Похитителю плевать, он растягивает его, задевая что-то внутри и посылая по телу мягкие волны удовольствия, совершенно нового, незнакомого, и Финни ощущает, как влаги становится больше, она вытекает из него и слегка хлюпает от движений. — Всё нормально, не нужно стесняться. В первый раз всегда много смазки, потом будет меньше.       Похититель убирает его ладони от лица, но Финни не открывает глаз, потому что не может выносить это, потому что ничего хуже и унизительнее с ним не случалось, потому что он готов умереть и провалиться в ад, только бы прекратить это — но он не может ничего, потому что у него нет сил, потому что он почти ничего не ел эти дни, потому что он не увлекается спортом, потому что он не привык бить, потому что он маленький мальчик, а Похититель — мужчина в два раза больше него, альфа, с которым не справился даже Вэнс Хоппер.       Что может такой слабак, как Финни?       Наконец его задницу оставляют в покое, неожиданно пустой, и Финни не сдерживает облегчённого вздоха, поднимая веки, глупо надеясь, что это всё, что в первый раз Похититель не пойдёт дальше, что у него будет время. Что он успеет придумать план побега, что полиция найдёт его, что с мужчиной случится приступ или ещё что-то такое.       Но одной рукой Похититель ласкает его член, вырывая сдавленные стоны, а второй расстёгивает свои штаны.       Разница в размерах поражает, и Финни в ужасе упирается рукам в матрас, пытаясь оттолкнуться и отстраниться, потому что он сомневается, что это поместится в него, что это не порвёт его на куски изнутри. — Нет, нет, пожалуйста — — Успокойся, Финни. Я ведь обещал, что не сделаю ничего, что тебе не понравится — а поверь, это тебе очень понравится.       Жёстко усмехнувшись, Похититель хватает его за бедра и притягивает ближе к себе, и Финни распахнутыми в панике глазами наблюдает, как крупная головка прижимается к его заднице, трётся и медленно проникает, и рёбра съёживаются, передавливая все органы.       Зрение размывается то ли от слёз, то ли в преддверии потери сознания.       Резкий толчок — и член внутри, целиком, и Финни не сдерживает крика, откидываясь назад и выгибая спину.       Больно. Неприятно. Плохо.       Живот распирает, ощущение чего-то постороннего давит на мозги приступом паники, а Похититель стонет от удовольствия, замерев на несколько секунд, которые кажутся вечностью.       Так не должно быть. — Ты идеальный, Финни.       И почему-то, несмотря на весь ужас, член всё ещё стоит.       Но момент передышки заканчивается, Похититель срывается на быстрый резкий темп, и всё смазывается и растекается, теряя фокус, и каждый толчок посылает по нервам острое наслаждение, от которого путается в голове, и он несдержанно стонет, елозя по матрасу тряпичной куклой.       Это его первый секс, вообще первая близость с кем-то, но у него не получается сосредоточиться на чём-то, не получается думать о ненависти и отвращении — потому что это хорошо, потому что это приятно, потому что он не знал, что это будет ощущаться настолько сильно, потому что он теряется во вспышках удовольствия при каждом толчке, лишь между думая, что это кошмар, что это грязно, что он грязный и неправильный.       Но это «между» слишком короткое, чтобы он сказал «нет», чтобы он попытался бесполезно бороться, и Похититель не сводит с него голодного взгляда, будто всё остальное перестало существовать, будто Финни — то, что он искал, что жаждал, и он никак не может насытиться.       Слёзы почему-то всё ещё текут по вискам, и в ушах ужасно мокро.       Но Финни не замечает этого, захлёбываясь стонами и задыхаясь от чужого запаха, неосознанно подаваясь бёдрами навстречу, вцепившись в предплечья Похитителя и оставляя едва видимые царапины короткими ногтями.       Кажется, что это длится несколько секунд и одновременно несколько часов, но заканчивается выбеляющим сознание взрывом, от которого Финни кричит, а Похититель громко стонет.       Они кончили почти вместе.       И после реальность наваливается лениво, почти нехотя, но затем грубо оглушает по затылку, когда до Финни доходит — альфа кончил внутрь. — Нет, стой, вытащи — — Тихо, Финни. Всё правильно, так, как должно быть.       Похититель давит рукой на грудь, вынуждая лежать на месте, а Финни упрямо ворочается, пытаясь выбраться, и кровь стучит в голове — потому что это плохо, это очень плохо, потому что он может забеременеть от этого, и одна мысль о подобном почти доводит его сердце до разрыва.       Он не может этого допустить, только не это, что угодно, но только не беременность, не спустя чертовы минуты после того, как он вообще узнал, что способен на это. — Успокойся, если не хочешь навредить нам обоим.       И Финни понимает, о чём он — член всё ещё внутри, всё ещё большой и распирающий изнутри, хотя мужчина уже кончил.       Потому что там узел. Потому что у них —       Нет.       Фини знает, что это значит, чем это может обернуться, и истерика вырывается неконтролируемыми рыданиями и крупной дрожью, кажется, сотрясающей до костей и подсознания.       Потому что это не может случиться, потому что он этого не хочет, потому что он ещё слишком маленький для подобного, потому что он ещё даже не закончил школу, потому что он в плену у маньяка, потому что он понятия не имеет, что за мужчина над ним, в нём.       Господи. — Тшш, ну что такое, Финни? Сделай глубокий вдох и успокойся, ничего плохого не случилось. Всё так, как должно быть. — Нет, н-нет, я не хочу, пожалуйста, я не хочу забеременеть…       Он не может поверить, что вообще говорит такие слова, что такие слова про него, они звучат чужеродно, неправильно, дико, и панический ужас перед возможностью беременности поглощает целиком, вытесняя переживания по поводу всего остального. Потому что сейчас всё остальное не имеет значения, сейчас самое важное — то, что может появиться внутри него, если это не прекратить.       Но вот только Финни прекрасно знает, что раньше положенного ничего не прекратить, что теперь Похититель не сможет вытащить член, даже если захочет, не без вреда им обоим. — Ооо, малыш, но так и будет. Видишь ли, в нашей системе законов есть чудесная лазейка. Хочешь знать, какая?       Похититель усмехается, гладя его по волосам, и Финни переводит взгляд на его лицо — и видит в его глазах что-то новое, что-то жёсткое, почти жестокое, насмешливое, далёкое от нежности или даже похоти. — Ты ещё несовершеннолетний, и потому наш секс незаконный — но есть одно «но», потому что нам повезло. Если ты, омега, родишь от меня, альфы, то мы будем обязаны пожениться, и тогда в глазах полиции всё будет нормально и естественно. А то, что будет между нами после, уже не будет никого волновать. Не знаю, слышал ли ты, но нельзя подать заявление на изнасилование на своего супруга.       Мрачный холодный расчёт, вот что это.       Финни ощущает, как проваливается куда-то очень далеко, как сердце замедляется, словно стремится вовсе остановиться, наконец позволив ему ускользнуть подальше от этого кошмара, от чудовищных слов.       Это и есть план Похитителя? Заставить Финни родить, чтобы после вступить в брак и оставить его себе, творя что захочется без последствий?       Боже, ведь тогда Финни придётся жить с ним.       А что с опекой? Финни будет считаться взрослым или все права перейдут к супругу?       Тошнота давит на пищевод, и Финни перегибается в сторону, наплевав на вспышку боли в заднице, и блюёт на пол.       А Похититель смеётся. — Ты такой чувствительный. Во всех смыслах. Но не волнуйся, я позабочусь о тебе — ты родишь хорошенького малыша, и мы станем одной семьёй.       Но голос с откровенной издёвкой, с ядовитой насмешкой, не давая возможности поверить иллюзии, что это из любви, что он будет счастлив, что они будут нормальной семьёй. Это лишь способ контроля, способ привязать Финни намертво и получить право трогать и насиловать в любое время, без риска оказаться в наручниках.       Почему их законы такие тупые и жесткие? Неужели с рождаемостью всё настолько плохо, что правительство допустило для насильников такой путь остаться на свободе? Почему Финни родился именно чёртовым омегой, а не обычным бетой, как большинство? Почему это случилось с ним?       Похититель целует его во влажный от пота лоб и вынимает член, приводя себя в порядок, а Финни лежит на матрасе, рвано дыша и пытаясь осознать уже случившееся — и то, что может случиться. — Отдыхай. Позже я принесу тебе поесть. Тебе ведь понадобится много сил, чтобы выносить ребёнка.       Весело хихикнув, Похититель поднимает нижнюю часть маски и уходит, напоследок замерев на пороге и посмотрев на него.       Щёлкает замок.       Финни остался один, в тишине и слабо разгоняемой светом из окна темноте, дрожа от ужаса и ничего не видя перед собой — воображение, которым прежде он гордился, с омерзительной точностью и красочностью рисует образы того, как всё может быть, как будет выглядеть его жизнь, если он правда забеременеет и родит. Они поженятся, потому что у них общий ребёнок, уже родившийся, уже живой, и Финни придётся переехать сюда, в этот дом, и Похититель будет делать с ним разные гадкие вещи, и никто его не остановит — и сколько бы Финни ни звонил в полицию, они не приедут, потому что семья. Потому что между супругами не может быть изнасилования.       Снова тошнит.       Нужно что-то сделать, нужно остановить это — но как?       Финни касается влаги между ног и отдёргивает руку в отвращении, закусывая губу и панически оглядываясь, но вокруг нет ничего полезного — вообще, в общем-то, ничего.       Только унитаз за углом.       С бачком, полным воды.       Вскочив и покачнувшись от резкой слабости, подкосившей колени, Финни почти бежит, срывая крышку с бачка и зачерпывая воду — шансов мало, но ему нужно вымыть из себя сперму, ведь это его первый раз, самое начало созревания, так, может, всё обойдётся, может, он не забеременеет?       Финни наклоняется вперёд и дрожащими руками льёт воду между ягодиц, пытаясь пальцами залить внутрь и вымыть сперму, но получается плохо, воды мало и она проливается сквозь пальцы, и он тужится, глубоко дыша и пытаясь сдержать новый приступ истерических рыданий. Сейчас не время для этого.       Дёрнув за ручку и слушая, как набирается по новой вода, Финни впервые в жизни по-настоящему молится.