иная траектория близости

Обычно рутина делает все скучным. Атсуму довольно быстро понял, что в их случае она, наоборот, делает все опасным. После тренировки в раздевалке тихо гудит свет, усталый гул, соответствующий приятной боли в его плечах. Краем глаза он наблюдает за Сакусой – как и всегда в последнее время – словно отслеживает неизбежную подачу, которая точно сходит с его рук. У того все и всегда происходит до абсурда одинаково: сначала протереть запястья, затем предплечья, пока антисептик распыляется в воздухе легким, стерильным облаком. Атсуму не задумываясь вдыхает его и позволяет запаху осесть в легких, будто ему там и место. Они погружаются в это молча. После того как последний удар эхом разносится по спортзалу, после того как смех Бокуто затихает в коридоре, а шаги Хинаты убегают прочь, Атсуму как бы между делом бросает "кофе?", и Сакуса не отказывается. Но и никогда не соглашается – просто закидывает сумку на плечо и ждет у двери, словно давно уже определился с маршрутом. Они всегда идут в маленькое кафе в трех кварталах отсюда, с уличными скамейками, которыми никто кроме них и не пользуется из-за слишком сильного ветра снаружи. Сакусе нравится холод. Говорит, что так все кажется чище. Атсуму же нравится, как маска Сакусы слегка запотевает при выдохе, и как его темные глаза ускользают в сторону, когда Атсуму говорит слишком громко для вечерней тишины. Сакуса слушает, когда Атсуму говорит – по-настоящему слушает. Не так, как большинство людей, нетерпеливо ожидающих своей очереди открыть рот. Он следит за губами Атсуму, словно взвешивает каждое слово на тяжесть, на равновесие, на то, что может неожиданно сорваться. Из-за этого Атсуму хочется говорить еще больше. Хочется вывалить все сразу. Иногда он именно так и делает. А иногда вместо этого он просто наблюдает за Сакусой. За тем, как тот осторожно обхватывает пальцами стакан, как расслабляются его плечи, когда воздух вокруг остается неподвижным и ничего не тянется к нему. В такие моменты Атсуму думает: Он выбирает быть здесь. Рядом со мной. Это ведь должно что-то значить. Разве нет? Они никогда не дают этому названия. И это нормально. Атсуму не особо нужны ярлыки. Ему ведь не двенадцать. Но когда Сакуса провожает его до общежития, хотя ему совсем не по пути, когда присылает статьи о восстановлении мышц в три часа ночи, когда позволяет подойти так близко, что их плечи почти соприкасаются – вот тогда грудь Атсуму начинает делать эту дурацкую вещь. Сжиматься. Скручиваться. Ждать, когда лопнет. Сегодня уличные фонари размазывают золото по мокрому асфальту под фиолетово-синим небом. Они сидят достаточно близко, чтобы их колени почти соприкасались, но этого не происходит. Атсуму говорит о новом приеме, который они отрабатывают в последнее время, о том, как рука Сакусы опускается, словно гильотина, чисто и безжалостно, а Сакуса отвечает в своей сухой и отрывистой манере: — Твои пасы все еще слишком вычурные, — он смотрит на пар, поднимающийся над его черным кофе. — Ты думаешь, что зрелищность делает их лучше. Это не так. Атсуму лишь ухмыляется и откидывается назад, пока скамейка под ним не начинает скрипеть. — Не-а. Зрелищность делает их незабываемыми. Они запоминаются лучше, когда выглядят красиво. Взгляд Сакусы скользит по нему. Медленно и без особого впечатления. — Я запоминаю их, когда они точные. Вот и оно. Этот крошечный изгиб в уголке его рта, исчезающий прежде, чем Атсуму успевает назвать это улыбкой. Но этого достаточно. Более чем достаточно. Атсуму чувствует, как она оседает где-то за ребрами, как второе сердцебиение – теплое, глупое и стучащее все громче каждый раз, когда Сакуса терпит его еще пять минут, еще один квартал, еще одну чашку кофе, успевающую остыть. Он собирает эти моменты, как дети собирают крышечки от бутылок. Блестящие, бесполезные для всех остальных и бесценные только для него. То, как Сакуса позволяет ему идти совсем рядом, несмотря на то что им приходится сталкиваться друг с другом из-за идущей напротив толпы. То, как он бормочет “Идиот” себе под нос, когда Атсуму едва не наступает в лужу, а потом сам спокойно переступает её, будто это сущий пустяк. То, как он остается. Всегда остается, даже когда голос Атсуму заполняет каждый тихий уголок, а его смех отскакивает от бетона, словно пытается что-то разбить. Атсуму пока не дает своим чувствам имени. Не решается. Но он чувствует это притяжение, устойчивое и верное, словно где-то между молодежными сборами и сегодняшним днем сместилась сама гравитация. То, что раньше было просто терпимостью Сакусы, уже давно перестало быть терпимостью. Теперь это что-то более мягкое, что каждый раз позволяет Атсуму наклониться чуть ближе, не опасаясь, что его оттолкнут. А Атсуму… Черт, ему этого мало. Ему хочется проверить, насколько далеко растянется эта мягкость, хочется увидеть, согнется ли она или лопнет или, может быть, может быть, обернется вокруг него. Поэтому, когда они встают, чтобы уйти, Атсуму нарочно слегка задевает плечом Сакусу. — Пятница, — говорит он слишком оживленно, слишком громко для пустой улицы. — Ты и я. Ужин. В каком-нибудь тихом месте. Называй как хочешь, но считай это свиданием. Сакуса останавливается. Не оборачивается сразу, но когда все-таки делает это, то смотрит с нечитаемым выражением лица, спрятанным за черной маской. — Я не самый подходящий человек для таких вещей, Мия. У Атсуму внутри все мгновенно обрывается, словно он прозевал решающий блок. — Для каких таких? Взгляд темных глаз теперь скользит мимо него, на затемненный участок тротуара впереди. — Для тех, о которых ты думаешь. Сакуса уходит первым. Шаг за шагом удаляется все дальше с покачивающейся сумкой у бедра, пока Атсуму замирает на одном месте, не в состоянии пошевелиться. Ветер пробирается сквозь куртку, а слова снова и снова прокручиваются в голове, пока не перестают звучать как отказ и не начинают звучать как нечто совсем другое. Как то, что Сакуса не говорит напрямую. Как то, что Атсуму вдруг, по-идиотски упрямо, решает понять. Он спросит снова. Завтра. И послезавтра. И еще через день. Потому что, если Сакуса не собирается объяснять сам, Атсуму будет продолжать пасовать снова и снова до тех пор, пока ответ не прилетит в него обратным ударом. Время после этого отказа тянется, как неудачный прием – неловко, неустойчиво, дрожит при каждом касании и отдается неприятной вибрацией в ладонях. Атсуму твердит себе, что все нормально. Что с ним все в порядке. Но тишина между тренировками теперь ощущается громче, а отсутствие сухих реплик Сакусы острее любого пропущенного удара. Он снова и снова прокручивает тот момент по кругу. Как затих голос Сакусы, как свет уличного фонаря цеплялся искрами за его глаза, только чтобы тут же утонуть в их черноте. "Я не самый подходящий человек для таких вещей". Не твердое "нет". Не совсем. Настолько аккуратный уход от ответа, что на понятном для Атсуму языке его можно было бы принять за блок. Атсуму ненавидит блоки, которые не может прочитать. На следующее утро в зале пахнет резиной, потом и слабым химическим запахом дезинфицирующего средства. Разминка уже идет полным ходом, отскакивая от стен эхом шлепков мячей и скрипом кроссовок по паркету. Атсуму опускается на пол рядом с Сакусой так близко, что их локти почти соприкасаются при малейшем движении в его сторону. Воздух вокруг меняется и тяжелеет, а плечи Сакусы заметно напрягаются как натянутые провода. — Итак, — начинает Атсуму небрежным тоном, с которым обычно комментируют погоду. — Ты хочешь сказать, что с товарищами по команде не встречаешься или типа того? Сакуса даже не поворачивает головы. Его взгляд прикован к собственным кроссовкам, а пальцы методично скользят по краям компрессионного рукава – привычка, которую Атсуму уже выучил наизусть. — Сосредоточься на упражнении, — спокойно говорит он, не выдавая эмоций. — И отодвинься. — Это не ответ. — Ты не задал уместного вопроса. Что-то в груди Атсуму противно сжимается и скручивается в тугой узел. Но вместо того чтобы отодвинуться, он упрямо наклоняется еще на жалкий сантиметр ближе, потому что отступление никогда не было его сильной стороной. Этого хватает, чтобы почувствовать тепло чужого тела и легкий трепет мышц под кожей, когда Сакуса инстинктивно напрягается еще сильнее, бросая на него косой взгляд. — Не съезжай с темы. Слова вырываются резче, чем Атсуму планировал. Губы Сакусы сжимаются в тонкую линию, но не в злости, а в отстранении, которое тот мгновенно выстраивает перед собой. Отвернувшись, он возвращает все свое внимание к разминке, будто ничего и не произошло. Под ребрами начинает неприятно колоть, и Атсуму медленно выдыхает, прежде чем его голос опускается почти до шепота, слышимого только в маленьком пространстве между ними. — Слушай, я просто пытаюсь понять, — голос звучит слишком мягко без своей привычной колкости. — Вот и все. Сакуса молчит дольше, чем нужно. А когда все-таки отвечает, слова выходят осторожными, внимательно взвешенными на невидимых весах. — Не все нужно понимать, Мия. Некоторые вещи достаточно просто уважать. Атсуму хмурится, вглядываясь в бледные черты лица. Ему хочется возразить, хочется доказать обратное прямо здесь и сейчас, хочется схватить за запястье и заставить посмотреть в глаза, но резкий свисток тренера разрушает подходящий момент. Сакуса разминает плечи перед тем, как подняться и удалиться к сетке, не бросив ни единого взгляда назад. Атсуму сидит еще на минуту дольше, уставившись на пустое место на паркете, где колено Сакусы только что почти коснулось его собственного. Над головой монотонно гудят лампы, словно далекий гром, который так и не решился разразиться дождем. Он чувствует себя глупо. Раздраженно. Какая-то странная злость, что сворачивается теплым кольцом в груди и отказывается уходить. Он не до конца понимает, что Сакуса имеет в виду, но теперь кривые очертания проступают все четче. Это больше не похоже на заумный отказ с подтекстом. Это что-то другое – тихое и отгороженное высокой стеной, что-то, что не гнется под напором так же просто, как желание большинства людей. Это похоже на совсем другую игру, с правилами, которых Атсуму пока не знает. Но это не страшно. Атсуму умеет учиться на ходу. Поездка на автобусе обратно в Осаку обычно была тихим промежутком, выпавшим из времени. Она нравилась Атсуму именно по этой причине. Полусонные товарищи по команде, приглушенный свет, гул двигателя, сглаживающий острые края дня. Место, где от него никто ничего не ждал. Никаких пасов. Никакого шума. Сегодня она больше походит на камеру временного заключения. Командный автобус отъезжает от тренировочного комплекса под закатным небом. Внутри царствует полумрак – верхние лампы приглушенно светят янтарным, отбрасывая длинные тени на темные сиденья. Большинство ребят уже разложились на них, присвоив себе сразу два места вместо одного, и только Мейян все еще стоял в проходе, пересчитывая каждого по головам и подначивая Атсуму поскорее "усадить свой зад". Атсуму не колеблется. Направляется прямо к дальнему ряду, где Сакуса занял место у окна, и плюхается на проходное место рядом с ним, прежде чем здравый смысл успевает его остановить. Сиденье шумно вздыхает под его весом, но Сакуса не отводит глаз от телефона, и только его палец резко замирает посреди прокрутки. Атсуму наклоняется вперед, упираясь локтями в колени, и понижает голос до того, что, как ему кажется, должно быть шепотом, но, скорее всего, им не является. — Окей, Оми, давай начистоту, — начинает он, сминая пальцы перед собой. — Тебе вообще парни нравятся? Или типа кто-нибудь? Потому что если дело только в поле, то… — Мия, — шипит Сакуса, словно предупреждение, резко и мгновенно. — Не здесь. Атсуму оглядывается по сторонам. Никто не подслушивает. Только автобус мягко покачивается, выруливая на шоссе, а огни города за окном расплываются золотистыми и красными полосами по темнеющему стеклу. — А тогда, когда? — упрямиться он, на этот раз тише, но не менее настойчиво. — Ты от меня шарахаешься, как от гребаной чумы. Тонкие пальцы Сакусы сильнее сжимаются вокруг телефона. Костяшки белеют, а сухожилия на запястье натягиваются, проступая четкими рельефами на тонкой коже. Взгляд Атсуму сам цепляется за эти мелочи, проходясь по изящным, почти женственным рукам, по запястью, которое может выгнуться под любым углом, по синим венам, проступающим под кожей, словно реки под слоем льда. Экран светит снизу, заливая лицо Сакусы призрачным голубым сиянием, и от этого тени ложатся глубже, вычерчивая ровные черты лица. Атсуму чувствует, как внутри что-то болезненно сжимается, от чего хочется одновременно и отвести взгляд и наклониться еще ближе. Он представляет, как накрывает эту руку своей, разжимает напряженные пальцы, чувствует холод кожи, который Сакуса когда-то объяснил как "плохое кровообращение часто встречается при гипермобильности" своим монотонным тоном, будто он далеко не в первый раз повторял заученное из учебника предложение. Но вместо этого, Атсуму остается сидеть на месте, впитывая каждую мелочь вроде легкой дрожи в суставах, медленного выдоха через маску и ленивого движения большого пальца по стеклу. — Потому что ты лезешь не в свое дело, — отвечает Сакуса низким, почти отрывистым голосом. — И делаешь это слишком громко. Обвинение ложится мягче, чем должно. Оно селится у него в груди не злостью, а чем-то более близким к стыду, с примесью упрямого жара, который раз за разом заставляет его возвращаться, несмотря на все попытки Сакусы его оттолкнуть. Он должен оставить это. Знает, что должен. Но расстояние между их плечами всего лишь ширина одной ладони, и холод руки Сакусы просачивается сквозь ткань толстовки, как признание, которого Атсуму не имеет права желать. — Да ладно, Оми-кун, — после недолгой паузы Атсуму поворачивает голову ровно настолько, чтобы поймать отражение Сакусы в темном окне. — Выкладывай. Какой у тебя типаж? Для большинства людей это довольно легкий вопрос. Даже почти забавный. Атсуму слышал на него сотни разных ответов – за ужинами, в раздевалках, полусонным в автобусах вроде этого. Высокие или низкие. Громкие или тихие. Обворожительные улыбки, проницательные глаза, мягкие руки. Некоторые парни говорят о телах, сверяя их с каким-то дурацким чек-листом, другие же говорят о смехе, характере, о том, как кто-то выглядит, когда полностью поглощен любимым делом. Обычно, влечение всегда находит способ проявить себя, выплескиваясь наружу непринужденно, само собой. С Сакусой все по-другому. Когда остальные шутят о симпатиях и перепихонах на одну ночь, Сакуса всегда молчит, уставившись куда-то в сторону, словно весь разговор для него происходит за толстым слоем стекла. За все годы, что они делили спортзалы, автобусы и ночные стратегические беседы, Атсуму не может вспомнить ни одного раза, чтобы Сакуса присоединялся к подобным разговорам. Ни брошенного через плечо "она милашка", ни поддразниваний насчет влюбленностей, ни случайных комментариев о том, что его заводит. Раньше Атсуму думал, что это высокомерие. Или равнодушие. Или просто Сакуса ведет себя как Сакуса – слишком точный для беспорядочных желаний, слишком сдержанный для всего, что нельзя измерить сетами или атаками. Теперь же, сидя плечом к плечу в приглушенном гуле автобуса, он задается вопросом, не является ли это чем-то совершенно другим? Чем-то, что Сакуса несет в себе в одиночку, в то время как все остальные говорят об этом слишком громко, чтобы заметить его отсутствие. Атсуму видит, как напрягается челюсть Сакусу, но не сдерживается от последующих вопросов: — Может, кто-то симпатичный? Спокойный? Тот, кто не трещит без умолку? — губы расходятся в кривой улыбке, как привычный защитный механизм. — Потому что я умею затыкаться. Ну, иногда. Сакуса на мгновение прикрывает глаза, а когда открывает их снова, усталость в его чертах становится еще более очевидной. Она отражается в его осанке, в наклоне плеч, но Атсуму все равно улавливает слабый блеск на дне темных глаз, когда тот наконец поворачивает голову в его сторону. — Очевидно, что не ты. — голос звучит настолько тихо, что почти тонет в гуле двигателя. Слова бьют сильнее, чем Атсуму ожидал. — Ясно… — бормочет он. — Так и думал. Атсуму усмехается и откидывается на спинку сиденья ровно настолько, чтобы стало легче дышать. Он скрещивает руки на груди, словно это может удержать взбунтовавшееся сердце на одном месте, и все равно позволяет своему плечу опереться о плечо Сакусы. Тот едва заметно вздрагивает, скорее рефлекторно, но не отстраняется. Вообще никак не двигается. Остаток поездки тянется бесконечно, отсчитываясь мелькающими вспышками уличных фонарей и проезжающих мимо автомобилей. Атсуму остается на месте, даже когда Сакуса отворачивается к окну, даже когда расстояние между их плечами начинает казаться напряженным и неправильным. Каждое случайное, или не совсем, касание заставляет Сакусу напрягаться, замирать, отодвигаться все дальше, и это сжимает грудь Атсуму чем-то острым и совершенно бесполезным. Виной. Разочарованием. Наивной, упрямой потребностью все равно быть ближе. Он убеждает себя, что просто проявляет настойчивость. Что он всегда был таким. Что именно так он и решает проблемы – давлением, повторением, отказом отпускать нить, пока она не распутается до конца. Но наблюдая, как Сакуса пялиться в телефон, на самом деле ничего не смотря, Атсуму начинает сомневаться, не делает ли он все наоборот. Не затягивает ли узел еще туже с каждым новым вопросом. Переведя взгляд на окно, он смотрит на их отражения, наложенные на проплывающий мимо город, и больше не говорит ни слова. Атсуму думает о том, как Сакуса всегда садится у окна, как наблюдает за проносящимся миром, но так и не протягивает к нему руку. Как при этом он все равно позволяет Атсуму сесть рядом с собой, снова и снова, будто терпимость незаметно превратилась в привычку, в привычка так же тихо превратилась во что-то другое. И именно эта мысль не отпускает Атсуму еще очень долго даже после того, как двери автобуса открываются, пропуская в салон прохладный ночной воздух. Два дня спустя команда вваливается в узкую идзакаю, затерявшуюся между неоновыми вывесками и пучками проводов. Место шумное в том смысле, каким всегда бывают дешевые забегаловки – звон стаканов, накладывающийся друг на друга смех, шипение мяса на гриле и сигаретный дым, тянущийся с улицы через приоткрытую дверь. Бумажные фонари покачиваются под потолком, разливая мягкие оранжевые пятна света по длинному деревянному столу. В воздухе пахнет подгоревшим якитори, соевым соусом и легкой горчинкой пивной пены. Сакуса сидит в самом дальнем конце, выпрямив спину и держа палочки для еды, словно хирургические инструменты. Он всегда выбирает место ближе всего к открытому воздуху и дальше всего от дыма гриля. Атсуму проскальзывает на скамью прямо напротив него, и колени один раз стукаются о ножку стола, прежде чем он устраивается поудобнее. Какое-то время он ведет себя прилично. Позволяет Бокуто втянуть себя в громкий спор о том, у кого в команде худшая техника приема мяча. Смеется над тем, как Хината пародирует послематчевую речь Мэйана. Пьет пиво большими глотками и все это время притворяется, что его внимание не переключается обратно на Сакусу каждые несколько секунд, словно сама гравитация упрямо тянет в ту сторону, как бы он ни старался отвести взгляд. В конце концов шум достигает пика. Бокуто начинает мериться силой с Томасом, Хината снимает это на телефон, а остальные ребята либо болеют, либо делают ставки. Удачный момент открывается, как брешь в блоке. Атсуму поддается вперед, упираясь локтями на столешницу, и одной рукой лениво вертит шампур с курицей между пальцами. Его голос понижается, звучит небрежно, но глаза сосредотачиваются на лице Сакусы. — Эй, Оми-кун, — начинает он, тыкая палочкой в блестящие якитори, пока капля жира не стекает по деревяшке. — Это все из-за самой концепции отношений? Ну, в смысле… романтика и всякое такое? Сакуса не сразу поднимает взгляд. Его палочки замирают над аккуратной горкой капусты, когда он говорит едва слышимыми словами сквозь стоящий в помещении шум. — Я не собираюсь обсуждать это сейчас, — бормочет он себе под нос. —  И вообще никогда, если ты продолжишь устраивать мне эти бестактные допросы при каждом удобном случае. Атсуму игнорирует предупреждение так же, как игнорирует красный свет, когда уже решился перейти дорогу. Он наклоняется ближе, скользя предплечьями по деревянной поверхности, пока едва не вторгается в личное пространство Сакусы. Теплый свет фонарей цепляется за край его нахмуренных бровей, делая его глаза еще темнее, глубже. — Да ладно, — говорит Атсуму теперь мягче, почти уговаривая. — Просто намекни. Ты ведешь себя так, будто свидания – это биологическая угроза. Это из-за столпотворений? Прикосновений? Чего-то еще? Взгляд Сакусы наконец поднимается, а глаза вспыхивают остро и внезапно, как отблеск лезвия, поймавшего свет. — Ты делаешь только хуже, — бросает он коротко и холодно. — Отвали. Атсуму откидывается назад с театральным вздохом, обмякая на скамье и скрещивая руки. Он старается сделать вид, будто сдается, но его мысли несутся вперед, считывают нынешнюю обстановку в поисках свободного прохода, пустого коридора, хоть какой-то лазейки. Шум идзакаи накрывает его смехом, звоном стекла, громкими голосами, но ничего из этого не достигает того тесного, сжатого пространства между его ребрами. В отсветах фонарей лицо Сакусы впервые остается без защиты. Ни маски, ни теней, только кожа цвета бледного мрамора под согревающим светом. Атсуму видит все сразу, так, как никогда раньше себе не позволял. Высокие, словно выточенные из камня, элегантные скулы, легкая впадина под ними, которая углубляется, когда Сакуса выдыхает вот так – раздраженно и устало. Темные кудри падают вперед, касаются острого изгиба бровей и длинных ресниц, что отбрасывают маленькие тени на почти прозрачную кожу под глазами. Губы сжаты в тонкую, сдержанную линию, но даже сейчас, плотно сомкнутые от недовольства, они имеют форму, которая кажется почти мягкой, если не думать об этом. Красота в строгом, лишенном украшений смысле, как нечто точное, функциональное, никогда не предназначенное для восхищения вблизи. Абсурдно, но Атсуму вдруг думает, что Сакуса выглядит наиболее человечным именно в таком виде – беззащитном, пойманным между короткими вдохами. От этого осознания на секунду сбивается дыхание. Не потому, что это что-то новое – Атсуму всегда знал, что Сакуса поразительно привлекателен – а потому что видеть его без привычных барьеров кажется нарушением какого-то негласного правила. Хочется отвести взгляд. Но он не отводит. Атсуму смотрит на руки Сакусы. На длинные пальцы, бледные костяшки, на то, как они лежат на столе, будто сдерживают себя от чего-то. Мысли в голове несутся, спотыкаясь друг о друга, прокручивая каждый момент, когда он заходил слишком далеко, каждую шутку, которая ложилась неправильно, каждый чертов раз, когда он заполнял тишину шумом, потому что тишина его пугала. Рот открывается раньше, чем мозг успевает его остановить. — … Проблема во мне, не так ли? Сакуса замирает, и его палочки зависают в воздухе. Шум за столом продолжается – неразборчивый смех, стук тарелок, но все это кажется далеким, словно они внезапно оказались под водой. — Что? — слова звучат так тихо, что почти растворяются в пространстве. Атсуму смеется. Коротко и натянуто, что звук царапает горло. — Ну типа… Я облажался? Перегнул? Ляпнул какую-то глупость? — он трет тыльную сторону ладони, впиваясь пальцами в кожу. — Не в первый раз. Взгляд Сакусы становится острее, и сквозь возмущение пробивается замешательство. — Это не… — Потому что, если я просто не нравлюсь тебе в этом смысле, — перебивает Атсуму, когда через трещины наконец проступает раздражение, отдающееся легкой дрожью в голосе. — Так и скажи. Я переживу. Слова повисают в воздухе тяжелее дыма и всего шума вокруг. Все, что происходит за столом кажется очень далеким. Атсуму слышит собственный пульс в ушах, чувствует, как жар ползет вверх по затылку. Он уязвим, что никак не связано с волейболом, а связано с тем, что он уже несколько дней преподносит свое сердце Сакусе и до сих пор не знает, готова ли вообще другая сторона принять его. Атсуму больше не смотрит на него. Вместо этого он уставляется на гриль, наблюдая за тем, как пламя облизывает шампуры, без колебаний пожирая все, к чему прикасается. Где-то на краю мысли мелькает, что может именно таким он и ощущается для других – слишком много жара, слишком мало контроля. Внимание Сакусы чувствуется как давление на коже. На секунду Атсуму кажется, что он сейчас встанет. Уйдет. Наконец по-настоящему выберет дистанцию так, чтобы она осталась навсегда. Но Сакуса остается на месте с очевидным напряжением в плечах, будто он сдерживает себя одной лишь силой воли. И именно это, больше, чем любое резкое слово, заставляет грудь Атсуму болезненно сжаться. Потому что он не хочет быть тем, кого Сакусе приходится вынужденно терпеть. Он просто хочет понять, что ему нужно сделать, чтобы быть рядом. По-настоящему рядом. А получается так, что каждый его вопрос наоборот делает все только хуже. Разговор в идзакае тянется за ними последующие дни, как дым, который отказывается рассеиваться. Атсуму не гонится за ним. Он убеждает себя, что с этим покончено – что он больше не будет наклоняться ближе, не задавать вопросы, не будет притворяться, будто тишина между ними означает что-то иное, кроме того, чего на самом деле хочет Сакуса. Он перестает садиться рядом с ним. Перестает задерживаться после тренировок, небрежно бросая через плечо "кофе?". Перестает высматривать этот едва заметный изгиб в уголке губ Сакусы, когда тот выдает сухую колкость. Он сохраняет все в рамках профессионализма: пасы на площадке, короткие кивки при встрече, взгляд только на мяче и никуда больше. Так все гораздо яснее. Безопаснее. Если Сакусе так нужна дистанция, Атсуму предоставит ему целый, черт возьми, спортивный зал. Он говорит себе, что так будет лучше. Сакуса сказал "нет". Не один раз и не одним способом. Атсуму не дурак. Он умеет принимать намеки, когда те наконец прилетают достаточно жестко. И все же его отсутствие ощущается гораздо громче любого шума. Три дня спустя спортзал все еще погружен во тьму, когда Атсуму приходит рано утром под утренним небом, окрашенным в малиновый цвет. Лампы тихо гудят над головой, эхом отражаясь от отполированного пола. В воздухе пахнет чистотой, дезинфицирующим средством, холодным металлом и чем-то похожим на предвкушение. Он приходит рано, как и всегда, но Сакуса, как и всегда, приходит еще раньше. Атсуму слышит ритмичный стук мяча о паркет еще до того, как добирается до двери раздевалки. Одинокий, точный, звук человека, который привык тренироваться в уединении, потому что так проще, чем когда кто-то находится рядом. Пальцы автоматически тянут бегунок молнии на курке, пока Атсуму молча направляется в раздевалку со все еще наполовину сонными мыслями. Тишина пустой комнаты наваливается разом, нарушаемая лишь мягким шорохом ткани и далеким, мерным ударом мяча где-то за стеной. Атсуму переодевается быстро и методично, избегая зеркала, висящего на дверце шкафчика. Натягивает шорты, туго завязывает шнурки, стараясь не замечать, насколько пустым кажется помещение без привычного шума и болтовни. Он уже натягивает кофту на замке, когда дверь за спиной неожиданно открывается. — Мия. Плечи напрягаются под наполовину застегнутой тканью. Атсуму замирает и не оборачивается. Дает себе секунду, чтобы унять внезапный скачок сердца. Сакуса стоит в дверном проеме с опущенными вдоль тела руками, словно он не знает, куда их деть. В это раннее время на нем нет маски, только легкий румянец на щеках и эти темные глаза, которые всегда видят слишком много и выдают слишком мало. — Нам нужно поговорить. Звучит безэмоционально, но в этой ровности чувствуется тяжесть. Будто каждое слово он уже проговаривал про себя десятки раз, взвешивал, примерял, прежде чем выпустить в воздух. Атсуму шумно выдыхает через нос. — Сейчас? — Сейчас. Нежелание туго сворачивается в животе, как неудачный пас, который уже не спасти, но он все же медленно поворачивается, застегивая кофту до конца. — Ладно. Говори. Сакуса заходит внутрь и позволяет двери тихо щелкнуть за собой. Раздевалка вдруг кажется меньше, люминесцентный свет становится резче, а воздух тяжелеет и забивается в легких. — Я отказался от свидания не потому, что ты мне не нравишься. Фраза падает ровно и сухо, как строка из статистического отчета, как точный процент успешных подач. И все же Атсуму чувствует, как она бьет точно под ребра, оставляя послевкусие тупой, горячей боли. — Ну, тогда почему? — выходит грубее, чем он хотел. Сакуса смотрит на ряд шкафчиков за плечом Атсуму, так и не встречаясь с ним взглядом. Пальцы его правой руки едва заметно подрагивают, цепляясь за края шорт в жесте, который Атсуму научился распознавать как тревожность. — Свидания, — начинает он с легкой запинкой, будто пробует слова на вкус прежде, чем их произнести. — Обычно сопровождаются ожиданиями. Теми, которым я не могу или не хочу соответствовать. Слово ожидания застревает где-то в груди. Оно ему не чуждо – он живет, окруженный этими невидимыми сетями, натянутыми со всех сторон. Подавай выше. Двигайся быстрее. Будь надежным. Будь рядом. Атсуму слишком хорошо знает это слово. Годами уклоняется от него, обходит стороной, делает вид, что оно к нему не относится. Ожидания всегда звучат разумно, когда их произносят вслух – аккуратно, как пункты в списке. Но стоит только пронести их на себе чуть дольше, и они начинают тянуться и тяжелеть, как пропитанная водой ткань. Он видел, как товарищи по команде гнутся под этим грузом негласных правил. Видел, как Осаму молча носил в себе вину за то, что так и не стал "надежным". Видел собственное отражение в зеркале, вздрагивающее каждый раз, когда от него ожидали больше, чем он мог дать. Он громкий и слишком требовательный, он хорош в погоне и ужасен в том, чтобы оставаться. Всегда одно пропущенное сообщение, одно забытое обещание, одна шутка, зашедшая слишком далеко от того, чтобы быть человеком, на которого можно положиться без всяких оговорок. И услышать, как Сакуса произносит это вот так, спокойно и сдержанно, заставляет что-то неприятно скрутиться внутри. Словно заглянуть в зеркало, о котором не просили, и увидеть изъян, от которого он обычно убегал. Атсуму коротко и горько фыркает. — Ожидания? — вау. Он даже не знает, с чего начать. — Слушай, я ведь не под венец тебя зову. Взгляд Сакусы резко возвращается, теперь становясь острее. — Почему тебе обязательно превращать все в шутку? Обвинение жалит сильнее, чем должно. Атсуму делает шаг вперед, сокращая половину расстояния между ними, и только потом успевает себе остановить. — Что, прости? — голос повышается и звучит слишком звонко для пустых стен. — Это не я веду себя как ребенок, который не может ответить на один гребаный вопрос. Челюсть Сакусы напрягается. Его руки дергаются по бокам, а пальцы сжимаются в кулаки, словно он борется с желанием оттолкнуть или и вовсе просто уйти. — Потому что ты меня не слушаешь, — в привычной монотонности проскальзывает усталое раздражение. — Только и думаешь, как бы посильнее надавить, чтобы услышать ответ, который нужен именно тебе. Но здесь нет одного простого ответа. Есть только… я и то, чего я не хочу. А ты упрямо отказываешься это слышать, потому что это не соответствует тому, что ты успел нафантазировать в своей голове. Грудь Атсуму тяжело вздымается. Он хочет возразить, хочет сказать, что это полная чушь, что он просто пытается понять, что он бы остановился, если бы Сакуса сказал все прямо. Но слова застревают где-то между горлом и гордостью. На какое-то мгновение наступает тяжелая и удушающая тишина. А затем дверь раздевалки резко распахивается с металлическим скрипом. Сначала раздается бодрый и беспечный голос Хинаты, а за ним шарканье кроссовок и стук упавшей на пол бутылки с водой. — Доброе утро… ой! Простите, я помешал? Атсуму не отвечает. Он проходит мимо Сакусы, не касаясь его плечом и не оглядываясь, пока злость горяча гудит под кожей, так и не находя выхода наружу. Коридор холоднее и ярче – люминесцентные полосы над головой жужжат, как разъяренные насекомые. Он продолжает идти, пока дверь раздевалки не хлопает за спиной, а веселая болтовня Хинаты не затихает окончательно. Атсуму останавливается в пустом проходе, прижимается лбом к прохладной стене и делает глубокий вдох. Боль никуда не девается, а только становится острее, честнее. Это уже не просто раздражение и не просто отказ. Это что-то близкое к скорби по возможности, которую он только начал называть вслух. И тихому страху, что даже если эта дверь когда-нибудь откроется снова, он может не знать, как пройти сквозь нее, не сломав при этом чего-то такого, что ни один из них уже не сумеет починить. Спустя несколько дней после ссоры в раздевалке напряжение между ними затвердевает во что-то осязаемое, во что-то, до чего Атсуму может почти дотронуться. Словно иней на стекле, который невозможно соскрести, не повредив поверхность стекла. На площадке они по-прежнему безупречны. Пасы Атсуму взлетают чисто и высоко, а атаки Сакусы обрушиваются вниз, как беспощадный приговор. За пределами площадки Атсуму держит дистанцию, которую сам пообещал себе сохранять. Субботний вечер приходит с дождем. Тяжелым и ровным, таким, что барабанит по окнам общежития, словно нетерпеливые пальцы по столу. Атсуму разваливается на своей кровати в спортивных шортах и старой футболке, со все еще влажными волосами после душа, и смотрит какой-то бессмысленный боевик на ноутбуке. Его комната – привычный хаос. Бутылки из-под протеиновых шейков на столе, волейбольный мяч, укатившийся под кровать, наполовину опустошенный пакет чипсов из комбини, рассыпавшийся на тумбочке. Он один на один с мерцанием экрана и тихим гулом дождя, когда вдруг раздается стук в дверь. Точно три раза. Атсуму ставит фильм на паузу и хмуриться. Так стучит только... На мгновение он задумывается, стоит ли вообще отвечать. А затем вздыхает, поднимает себя с кровати и открывает дверь. Сакуса стоит в коридоре с черным зонтом, капающим по линолеуму, и в темном пальто, усыпанном редкими пятнами от дождя. Его волосы слегка растрепаны ветром, влажные пряди завиваются и липнут ко лбу, но в остальном он выглядит до невозможности собранным. Четкие линии, выглаженная рубашка под пальто, легкий запах дождя и его привычное мыло без отдушек, которое выделяется на фоне застоявшегося воздуха в общежитии. Идеален, как и всегда. Словно он вышел из совершенно другого мира и случайно забрел прямо в захламленный мир Атсуму. Атсуму моргает. — Эм… Привет? Он внезапно осознает, как он должно быть выглядит сейчас. Голые ноги, растянутая футболка с нелепым принтом, торчащие во все стороны волосы, будто он не просто валялся на кровати, а проиграл в бою самой гравитации. Взгляд Сакусы скользит мимо, окидывая беспорядок за его плечом, и Атсуму чувствует глупое, рефлекторное желание извиниться лишь за то, что он существует так, как существует. — Слушай, если это опять из-за дурацкого свидания, то я все понял, Оми, — слова торопливо спотыкаются друг о друга, прежде чем он успевает их остановить. — Я слишком эгоистичен и эгоцентричен для твоих стандартов и бла-бла-бла. Давай уже просто забудем об этом, ладно? Сакуса не отвечает. Лишь смотрит на него долгую секунду, а потом говорит: — Впусти меня. Этого одного достаточно, чтобы выбить Атсуму из равновесия. Он отступает, распахивая дверь шире. Сакуса складывает зонт с тихим щелчком, заходит внутрь и наклоняется, чтобы снять обувь с той же выверенной аккуратностью, с которой он делает все остальное. Дождевая вода собирается лужицей на коврике, но Атсуму следит за линией чужих плеч, за тем, как они выпрямляются, и вдруг слишком остро ощущает собственный беспорядок за спиной – разбросанная одежда, спутанные простыни, слабый запах вчерашней стирки из корзины для белья. — Ты это, не пугайся, — бормочет он, потирая затылок. — Я не ждал гостей, так что… — Я ведь уже говорил, что ты мне нравишься. Атсуму замирает. Слова ложатся мягко, но все равно отдаются эхом в маленькой комнате. — Когда это? — Три дня назад. В раздевалке. — А, точно, — Атсуму коротко и пусто смеется. А потом, поскольку его рот всегда двигается быстрее сердца, добавляет: — Извини, я как-то не уловил, наверное, потому что сразу после этого ты назвал меня цирковым делулу-фриком. — Я не... — Сакуса сжимает переносицу. — Господи. Ты можешь хоть раз подумать не только о себе? Что-то острое вспыхивает у Атсуму в груди. — Да пошел ты, Оми. Если ты приперся только ради того, чтобы оскорблять меня, то... — Я воспринимаю вещи не так, как большинство людей. Комната резко сжимается вокруг них. Голос Сакусы становится тише, осторожнее, будто он внимательно подбирает слова, в попытке уложить их именно туда, куда нужно. — Влечение. Близость, — продолжает он. — Это не... Мне это не нужно. И никогда не было. Все кусочки пазла складываются воедино с тихой, сокрушительной ясностью. Атсуму смотрит на лицо Сакусы, на едва заметное напряжение вокруг глаз, на то, как его губы сжимаются после признания, словно он готовится принять удар. — Оу, — мысли на секунду теряются, и он сглатывает. — Черт. Подожди. Так ты... Ты это про секс? — В основном, — взгляд Сакусы остается все таким же ровным. — Но не только. Я не согласился на свидание, потому что никто не захочет встречаться с кем-то вроде меня. Слова оседают в груди Атсуму. Тяжелые, странные и неожиданно нежные. Он коротко и недоверчиво смеется, будто только что услышал самую нелепую вещь на свете. В основном еще долго звенит в голове после того, как Сакуса замолкает. Секс – это... секс. Просто, разве нет? Базовая сила притяжения, которой большинство людей поддается без раздумий. Что-то теплое, инстинктивное и несложное. Атсуму никогда раньше не задавался этим вопросом. Хотеть кого-то означает хотеть и этого тоже – тела, жара, неуклюжей, беспорядочной близости. Это весело. Это по-человечески. Это одна из немногих вещей, которая никогда не казалась сложной ровно до этого момента. Он на секунду пытается представить, что именно отталкивает Сакусу. Может быть, пот. Или близость. То, как желание обнажает людей, оставляя их беззащитными, неловкими и в какой-то степени неприемлемыми. Грязь под слоем блеска. Странно и почти шокирующе осознавать, что нечто, что так широко воспринимается как удовольствие, для кого-то может ощущаться как бремя или, что еще хуже, как нечто, что приходится просто терпеть. А еще страннее кажется другое неоспоримое осознание, медленно поднимающиеся из-под этой мысли – он не чувствует разочарования. Отсутствие секса, пусть пока только гипотетическое, не оставляет внутри пустоты так, как он этого ожидал. Это мысль не отталкивает, но и не определяет того, чего Атсуму на самом деле хочет. Он хочет Сакусу. Всего его целиком. Острый язык, который режет без пощады, но никогда без причины. Сухой юмор, который прокрадывается наружу, как солнечный луч сквозь облака. Тихие моменты после тренировок, когда Сакуса позволяет Атсуму болтать без остановки, когда терпит хаос, который он приносит в его упорядоченный мир. Редкие и беззащитные взгляды, каждый из которых ощущается как внезапный подарок. Сам факт того, что Сакуса здесь, сейчас – промокший под дождем, уязвимый в захламленной комнате Атсуму, и вообще говорящий с ним об этих вещах. Атсуму не нужен секс, чтобы хотеть всего этого. Не нужна физическая близость, чтобы чувствовать притяжение. Тупая боль в его груди не про это, а про присутствие. Про кого-то, кто видит его шумного, навязчивого, несовершенного и все равно остается. Сакуса важен для него не из-за тела, желания или инстинктов. Атсуму нравится он сам – его разум, его молчание, особенная гравитация, которая исходит от него. И это осознание селится в груди не как потеря, а как облегчение. — Ну знаешь, — Атсуму сминает пальцы, прежде чем скрестить руки на груди. — Все-таки хорошо, что я не такой, как все, да? Сакуса закатывает глаза, но в этом жесте нет настоящего упрека. — Ты правда собираешься это отрицать? — Нет, — признается Атсуму, но тут же запинается, чувствуя, как жар ползет вверх по шее. — Ну, в смысле... Да, конечно, я бы хотел, чтоьы мы... — он осекается и выдыхает. — Кхм. Наверное, мне лучше заткнуться, да? — Похоже, ты все-таки способен думать. — Сходи нахуй, Оми, — слова вылетают сами по себе, а потом Атсуму морщится, осознавая, что сказал. — Ой, ну то есть... Ладно, забудь. Я просто хочу сказать, что свидания не обязательно должны быть такими. Я просто хочу проводить время с тобой. Заставлять тебя улыбаться, хотя бы иногда или поменьше хмуриться. Как получится. — Не "как получится", Мия, — голос Сакусы теперь звучит мягче, почти предупреждающе. — Ты относишься к этому слишком легкомысленно. Хотя бы для приличия сделай вид, что ты подумаешь об этом, и... — А ты подумаешь о свидании? Сакуса моргает. — Что? Атсуму делает шаг ближе. Не вторгается в невидимое личное пространства, а просто сокращает расстояние ровно настолько, чтобы шум дождя стал казаться еще дальше. — Я уже решил, что согласен на правило "никакого секса", — Атсуму сам удивляется тому, насколько спокойно он об этом говорит. Наверное, он и правда сошел с ума. — Тебе остается лишь принять приглашение. Тишина затягивается, хрупкая, как первый лед. Сакуса смотрит на него, по-настоящему смотрит, пока глаза медленно скользят по лицу, в поисках подвоха, скрытой шутки, момента, когда все рухнет. Атсуму стоит неподвижно, но сердце бешено колотится о ребра так, словно отчаянно пытается вырваться наружу. Наконец Сакуса выдыхает. — Ладно, — слова выходят тихо, почти неохотно, но в уголке рта можно разглядеть крошечное движение. Не совсем улыбка, но что-то достаточно близкое к ней, чтобы Атсуму воспринял это как победу. — Но если ты будешь вести себя странно... — Не буду, — собственные губы расплываются в довольной ухмылке. — В смысле, я постараюсь. Обещаю. Сакуса качает головой, но не отстраняется. Не уходит. Дождь продолжает неустанно и размеренно стучать по окну. На этот раз Атсуму не спешит заполнять тишину. Он просто стоит, впервые не чувствуя необходимости планировать следующий шаг. Может быть, это не идеальное начало. Может, это и не начало вовсе. Но это что-то честное, что-то по-настоящему искренне. И для Атсуму этого более чем достаточно.