Глава 2
15 февраля 2026 г., 21:25
Поездка в Париж отменяется.
Коннор сказал Хадсону, что он будет в городе на этой неделе, но его там нет. Это первое обещание, которое кто-то из них не сдерживает, и, думает он, возможно, теперь плотину прорвёт. Может быть, каждое маленькое «я рядом» и «навсегда» будет смыто этим ужасным потоком.
Коннор пока не уверен, ведь они с Хадсоном не разговаривали после того случая по Фейстайму.
Приглашение от Дольче и Габбана поначалу казалось само собой разумеющимся, но когда его агент объясняет проблемную историю бренда, Коннор понимает, что никак не может пойти на этот показ. Он и не хочет.
И если отказ поможет ему избежать встречи с Хадсоном посреди хаоса, оставшегося после лучшего оргазма в его жизни, то это прекрасно. Разве нет?
Он всё равно не знает, как много Хадсон помнит из той ночи, и не хочет быть тем, кто первым об этом заговорит. Что, если Хадсон жалеет об этом или, что ещё хуже, чувствует, что им воспользовались? Коннор был достаточно трезв, он должен был закончить звонок. Не должен был поддаваться тихому скулению Хадсона и этим пухлым губам, шепчущим пошлости ему в ухо за шесть тысяч миль отсюда.
Боже, но как же Коннор жалеет о том, что не включил запись экрана или хотя бы не сделал скриншоты. Эта мысль настолько постыдна — он бы подверг их обоих риску без согласия Хадсона, — что он не прикасается к себе уже несколько дней. На данный момент он не помнит, каково это — не быть возбуждённым хотя бы наполовину и не быть заполненным ненавистью к себе на все сто.
Он говорил «Осторожней-Хадди-Нет-Хадди-Стоп-Хадди» чаще, чем хотелось бы помнить, но в итоге хватило всего одного тупого, пропитанного ревностью звонка по Фейстайму, чтобы разрушить девять месяцев тщательно выстраиваемых границ.
Что-то в тех видео, где Хадсон танцует с моделями, в осознании того, что он на другом конце света и не в состоянии это остановить, заставило Коннора захотеть заявить на него права. Коннор знает, что это бессмысленно, он не настолько наивен, чтобы думать, будто кто-то может «владеть» Хадсоном Уильямсом.
Он пытается утешиться тем фактом, что любой, кто разденет Хадсона, увидит надпись «sex sells» на его бедре и подумает о Конноре. Отныне Коннор всегда будет незримым третьим в спальне Хадсона.
Или незримым четвёртым, или пятым, или... неважно. В зависимости от того, чем именно Хадсон занимается в Париже прямо сейчас. Он сказал, что слишком боится сливов, чтобы с кем-то трахаться, но Коннор подозревает, что это было сказано только для того, чтобы поберечь его чувства.
Его ломает от неизвестности.
Блять. Он должен сказать Хадсону, что не приедет на этой неделе. Он печатает: «поездка в париж отменяется, но я скучаю по тебе и увижу тебя в италии хо» — нет, слишком много всего, что если Хадсон больше не хочет, чтобы он приезжал на зажжение факела? Лучше быть спокойным и следовать примеру Хадсона. Он останавливается на:
КОННОР: хей, никак не попаду в париж на этой неделе, сорри. Просто не срастается
Три точки мелькают на экране, затем исчезают. Когда они не появляются снова, заусенец возле ногтя оказывается между его зубами. Коннор откусывает от него одну тонкую полоску, затем другую.
Всё нормально. Хадсон, наверное, занят рекламным контрактом или, ну, его арестовывают за курение в неположенном месте. В некоторых частях Парижа это тоже незаконно.
Думать о Хадсоне в наручниках — плохая идея.
Позже, когда Коннор на беговой дорожке пытается изнурить своё тело до изнеможения, телефон наконец вибрирует от пришедшего ответа.
ХАДДИ: чертовски горячая модель только что позвала меня к себе в номер
Рука Коннора бьёт по красной кнопке СТОП. Он хватается за поручни тренажёра, тело подкашивается от резкой потери инерции.
ХАДДИ: скажи мне не делать этого, и я не буду
На него смотрят люди. Ему нужно продолжать дышать.
Нет. К чёрту это. Коннор не играет в эти игры. Если Хадсон хочет трахнуть какую-то модель, это... это нормально. Должно быть нормальным.
Коннор бежит на пределе возможностей следующие десять минут, а потом его рвёт в уборной.
***
Сообщение пришло сегодня утром, когда Коннор пил свой латте, доставленный в номер с сердечком и его именем, написанным на пенке. ХАДДИ: вылетаю из парижа, скоро увидимся, малыш 🏃🏻♂️➡️🔥 Внезапно телефон Коннора стал куда интереснее, чем вид на Гранд-канал Венеции за окном. Он чертовски величественен, но также немного вгоняет в депрессию. Или, может быть, дело лишь в том, что они так много всего делали вместе, что проживать какой-либо опыт в одиночку теперь кажется неправильным, будто Коннор должен задёрнуть шторы и сидеть в темноте, пока Хадсон тоже не сможет это увидеть. За почти десять дней с момента их разговора по Фейстайму Коннор и Хадсон так и не поговорили, если не считать той переписки на прошлой неделе в духе «хей, ну, я не еду в Париж»/«хей, ну, я собираюсь трахнуть модель». Коннор так и не ответил, и он гордится этим. Меньше всего он гордится вот этим: — Где Хадсон? Где Хадди? Его голос звучит высоко и немного требовательно, пока он идёт по улицам Фельтре, очаровательного городка на холме примерно в полутора часах езды на север от его отеля в Венеции. Агентство CAA прислало кого-то сопровождать его, и он благодарен за успокаивающее присутствие Анны, пока сотрудники, сопровождающие олимпийский факел, ведут его по извилистым мощёным улочкам. Почти так же благодарен, как за знание того, что Хадсон всё же хочет видеть его сегодня, независимо от того, что произошло между ними. Может быть, со стороны Коннора было глупо не ожидать толпы зевак, выкриков на итальянском и английском с акцентом, но ведь, чёрт возьми, сериал даже не вышел в Италии. Никто не должен был знать дату или место их прохода с факелом. Всё это оказывается куда масштабнее того, чего ожидал Коннор, и он просто хочет увидеть рядом с собой своего лучшего друга. Если Хадсон всё ещё является его лучшим другом. Анна уверяет его, что осталось совсем немного, что они почти у места встречи, где Хадсон передаст Коннору пламя. Если бы кто-то прислал ему заголовок по типу — «парень месяцами страдает от сильной гейской тоски по лучшему другу; упомянутый лучший друг буквально зажигает огонь парня перед всем миром во время итальянского приключения» — он бы сказал, что это уж слишком прямолинейно. Здесь, наверху, воздух ведь может быть разреженным? Когда они поворачивают за угол, кто-то вкладывает факел в руку Коннора, прохладный металл касается кожи. Ему бы слушать инструкции о том, как работает пламя, но периферийным зрением он замечает копну тёмных, блестящих волос, и — ох. Хадсон ухмыляется ему с открытым ртом, глаза сияют, и выглядит он как ребёнок в рождественское утро. Словно Коннор — единственный подарок, который он действительно хочет получить. На минуту он теряет всякое ощущение пространства и времени, попав в поле притяжения этой улыбки, но затем рука Хадсона ложится ему на плечо, мягко направляя на его позицию. Когда Хадсон стукает их факелы друг о друга и говорит: «Вперёд, папи!», кажется, что они снова оказываются на той вечеринке перед «Глобусом», смотрят друг на друга сквозь тёмный туннель из собственных рук. Создают свой приватный мирок на самом публичном мероприятии. Боже, он так красив. Даже в этом асексуальном, синтетическом спортивном костюме Хадсон красив. Фотосессия пролетает как в тумане, сплошные сводящие скулы улыбки и визжащие фанаты, а затем наступает очередь Коннора идти с факелом. Когда он рискует оглянуться через плечо, Хадсон стоит неподвижно в толпе людей, пальцы касаются губ. Он медленно моргает, глядя на Коннора, по-кошачьи. Прогулка с олимпийским факелом — это вишенка на торте того сюрреалистического безумия, которым сейчас является жизнь Коннора. Ему отчасти хочется вернуться в прошлое и объяснить всё это actorboy222, но, честно говоря, паренёк бы даже этому не удивился. Он представляет, как его детское «я» отмахивается, закатывая глаза с видом «ну это же очевидно», а затем, с претенциозным многозначительным видом, поднимает бровь, глядя на Хадсона, словно спрашивая, неужели они до сих пор в свои двадцать пять лет продолжают эту дурацкую историю с безответной любовью к своим лучшим друзьям. Да. Да, продолжают. Когда всё заканчивается, охрана (у него теперь есть охрана!) усаживает Коннора на заднее сиденье работающей машины, где уже сидит Хадсон. Они не одни — двое Олимпийских сотрудников сидят спереди, — но на мгновение становится тихо, словно кто-то накрыл машину снежным одеялом. Визги снаружи приглушены настолько, что Коннор может слышать свой пульс, стучащий в ушах. Хадсон и Коннор глупо улыбаются друг другу, когда водитель спрашивает: — Signori, per favore, совместное фото для Олимпийского сайта? Они наклоняются ближе, кривляясь на камеру. Пальцы Хадсона зарываются в его кудри, а Коннор обхватывает ладонью бедро Хадсона — чисто мышечная память. Алессандро и Франческа, как они тепло представились, поворачиваются обратно к дороге, болтая на смеси итальянского и английского, прокладывая самый быстрый путь из Фельтре обратно в Венецию. — Малыш Конни. Твои волосы так отросли. Я знаю, как выглядит твоё лицо, когда ты кончаешь, и не могу перестать думать об этом. Ты трахнул её? Ему не кажется уместным говорить подобное перед Алессандро и Франческой, поэтому он молчит. После паузы Хадсон отстраняется, прочищает горло. — Я скучал по тебе, Кон. Очень сильно. — Я тоже по тебе скучал. Следующие полтора часа они — само воплощение улыбок и смеха для своих сопровождающих. Они узнают об истории региона, его людях. Когда Франческа помогает им с итальянским — слово «персик», pesca, по-видимому, может также означать «рыбалка» — они соглашаются и разыгрывают глупую сценку, где Хадсон поэтично рассуждает о том, как сильно он любит рыбалку, но явно имея в виду задницу Коннора. Итальянцы смеются; некоторые вещи, вроде эмодзи персика и всеобщего интереса к заднице Коннора, кажутся обыденными. — Зайдёшь ко мне позже, хорошо? Коннор кивает. — Хорошо.***
Вернувшись в отель, Коннор переодевается из выданного Олимпийской командой костюма в треники и футболку, которая, он почти уверен, когда-то принадлежала Хадсону. Ладно, он знает, что она принадлежала Хадсону. Он сушит её в расправленном виде каждый раз, когда стирает. Когда он стучит в дверь номера Хадсона, пальцы дрожат в зажатом кулаке, но дверь открывается милосердно быстро. Коннор ныряет внутрь, пока его не заметил кто-нибудь из любопытного персонала. — Я боялся, что ты не приедешь. В Италию, я имею в виду. После... — Я здесь, Хад. Конечно, я здесь. — Тело Коннора вздрагивает на выдохе, и он сокращает расстояние между ними, пальцы скручивают ткань на спине белой майки Хадсона. — Можем мы просто..? — Хадсон жестом указывает на кровать. — Ты сейчас серьёзно? — Нет, я имею в виду, я просто хочу, чтобы... ты можешь... блять. Обними меня ненадолго? Пожалуйста. — Голос Хадсона такой тихий. — Просто навалилось куча всего. И тебя здесь не было, — не говорит он, но Коннор всё равно чувствует укол в свою сторону. Давно он не видел Хадсона таким. Может, лишь в последний день съёмок? После финального дубля Хадсон замолчал, в уголках глаз скопились слёзы. Коннор подхватил его и отнёс к кромке воды, где никто их не видел, шепча «ya tebya lyublyu» ему в волосы. Сейчас Коннор вопреки здравому смыслу ложится на облачно-мягкую гостиничную кровать, вытянув левую руку так, чтобы сбоку осталось пространство, идеально подходящее для Хадсона. Хадсон заползает туда, утыкаясь головой в грудь Коннора с тихим кряхтением, и перекидывает через него руку. — Я не стал. Просто чтобы ты знал. — Приглушённо, в рубашку Коннора. — Не стал..? — Модель. Я не пошёл к ней в номер. Он судорожно втягивает воздух. — Это было не круто, Хад. Не... пожалуйста, не ставь меня больше в такое положение, когда я должен контролировать твоё поведение, ладно? Ты не моя собственность. Ладонь Хадсона накрывает щёку Коннора. — Прости. — Извинение, вероятно, не только за сообщение. — Не надо. — Я люблю тебя, Конни. Он закатывает глаза, но улыбается. — Знаю. — Пошёл ты. Ты тоже меня любишь. — Хадсон кладёт свою ногу между ног Коннора, сдвигая бёдра так, что он наполовину накрывает тело Коннора своим. Коннор издаёт тихое «уф», будто тяжесть Хадсона — это бремя. Это не так. Хадсон просто идеально подходит ему. А он чуть не просрал всё это, да ещё и так тупо. — Слушай, насчёт той ночи, — говорит он, прижимаясь губами ко лбу Хадсона. — Это была ошибка. Прости. Хадсон замирает. — Я хотел этого, Конни. — Ты был пьян, и мне вообще не следовало... Хадсон приподнимается на локте. — Я не был пьян всю ночь. Я знал, что ты увидишь видео. Я знал, как ты отреагируешь. Почему ты думаешь, я позвонил? — Это полный пиздец, Хад. — Слушай, я никогда не хотел заниматься всем этим дерьмом без тебя, а ты позволил мне поехать в Милан одному... Коннор садится, стряхивая его с себя. — Я ничего тебе не позволял. Мне нужно было закончить фильм. У меня не было времени нянчиться с тобой на вечеринках. — О, это просто смешно. Зато у тебя было время листать соцсети и дрочить на меня, да? — Пошёл ты. — Сам пошёл! — рычит Хадсон, теперь оказываясь с ним нос к носу. — Ты отшивал меня миллион раз, и у тебя хватает наглости всё равно вести себя как собственник. А потом, после того как ты наконец позволил мне попробовать хотя бы малюсенький кусочек, ты, блять, игноришь меня несколько дней, а потом отменяешь поездку в Париж, чтобы наказать меня! — Это не имело к тебе никакого отношения. — Если это помогает тебе спокойно спать по ночам, то продолжай говорить себе это, — горько бросает Хадсон. — Ты думаешь, я спал? Ты думаешь, я сплю, пока ты там... — Коннор машет рукой. Он не может закончить предложение. — Что? Пока я там что? Скажи это вслух, Кон. — Пока ты там отдаёшь себя каждому, кто попросит. Коннор не ожидает толчка. Он валится назад, голова оказывается в опасной близости от лампы на тумбочке, прежде чем рука находит опору на спинке кровати. На долю секунды глаза Хадсона расширяются, а затем Коннор толкает его в ответ, вниз на кровать, прижимая предплечьем поперёк груди и коленом между бёдер. — Почему бы тебе просто не забрать меня себе, Кон, если ты думаешь, что я уже достался всем остальным? Или ты слишком брезглив, чтобы доедать за другими? Доедать за другими. Будто ему нужно напоминание. Когда Хадсон пытается схватить его за футболку, практически выплёвывая: «Блять, сделай это, Кон, я знаю, что ты хочешь», — Коннор выкручивает руку Хадсона и прижимает её над его головой. Он не хочет знать, что произойдёт, если он отпустит. Они в сантиметрах друг от друга, когда гнев, искажающий острые черты Хадсона, начинает медленно перетекать во что-то другое. Иной вид жара расцветает на его лице: расширенные зрачки переходят в румянец на щеках, перетекает в приоткрытые губы. Хадсон сопротивляется ему, но без реальной силы, его дыхание, дрожащее и быстрое, касается щеки Коннора. — Поцелуй меня. Пожалуйста. — Не надо, Хадди. Пожалуйста... просто не надо. — Он ненавидит то, как жалко звучит его голос. — Конни... — Мне нужно, чтобы ты остановился. Блять, Хад, я умоляю тебя. Хадсон прикусывает губу. Если Коннор закроет глаза, то ему не придётся видеть обнажённое желание на этом лице, маленькую морщинку между бровями... — Ты же знаешь, что это не было ошибкой. Всхлип застревает где-то в груди Коннора. Он боролся с этим так сильно и так долго, а теперь всё, чего он хочет, лежит под ним, с широко открытыми глазами и мольбой. С широко открытыми глазами, мольбой и стояком. — Блять, Хадди. Коннор приподнимает бёдра, чтобы разорвать контакт, всё ещё удерживая Хадсона, словно это остановит неизбежное. Тихий скулёж вырывается из горла Хадсона в знак протеста. Он должен уйти. Он правда должен уйти. Он должен сделать что угодно, только не оставаться наедине с человеком, который разбирал его на части, тщательно и систематически, последние девять месяцев. — Коннор. — Голос Хадсона благоговейный. Рваный. — Скажи мне, что ты этого не хочешь. Скажи, что не хочешь, и я остановлюсь. Слова застревают у Коннора в горле. Хадсон прижимается открытыми губами к его шее, к щекам, бормоча его имя снова и снова, словно это единственное имя, которое он когда-либо произнесёт. Коннор знает, что это неправда, но он закрывает глаза и позволяет себе притвориться, этого достаточно, чтобы завладеть ртом Хадсона, и в это момент мир словно переворачивается с ног на голову. Их губы сталкиваются, и Хадсон, блять, скулит, выгибая спину. Они целовались раньше, бесчисленное количество раз во время съёмок, но сейчас всё по-другому — это грубо, отчаянно и уродливо, со стуком зубов и металлическим привкусом крови, когда Коннор прикусывает эту пухлую нижнюю губу. Руки Хадсона обвиваются вокруг его шеи, тянут за кудри, резко и настойчиво, пока он смыкает ноги вокруг талии Коннора. — Хочу отсосать тебе, — стонет Хадсон ему в рот. Коннор кивает, голова кружится, он преследует губы Хадсона, когда тот отстраняется хоть на дюйм. — Я долго не продержусь. Я не кончал с тех пор, как ты мне позвонил. — Да что с тобой не так? — Хадсон использует одно мощное бедро, чтобы перевернуть их так, что он оказывается сверху, ухмыляясь, словно он позволил себя прижать лишь из вежливости. — Я чувствовал вину, ясно? — Коннор пытается стереть поцелуем эту бесячую ухмылку. — Ты псих. Я дрочил на тебя каждый день. — Блять, Хадди, ты не можешь говорить подобные вещи. Хадсон тянет за резинку штанов Коннора, стягивая треники и боксеры одним быстрым движением так, что член тут же оказывается освобождённым. Он смотрит на него мгновение, широко раскрыв глаза. — Уже такой мокрый для меня, Кон. — Хадсон погружает язык в уздечку Коннора, слизывая смазку. Коннор шипит. Хадсон Уильямс сосёт его член. На этот раз по-настоящему — не двигая головой в нескольких сантиметрах около него на камеру, а реально принимая его во влажный жар своего рта, издавая тихие мычащие звуки, пока обсасывает головку. Хадсон смотрит на него снизу вверх, и Коннор гладит его волосы с ободряющим стоном. Эти кошачьи лизания, которые дарит ему Хадсон, одновременно слишком интенсивные и совершенно недостаточные. — Так нормально? — спрашивает Хадсон, мягко потягивая мошонку Коннора, прежде чем провести подушечкой пальца прямо за ней. — Я никогда, эм, раньше не был в роли того, кто это делает. — Что? Я думал, ты... — Я никогда не говорил, что я практикующий бисексуал, ясно? Скорее теоретический. Просто... покажи мне, что тебе нравится, Кон. — Ему хватает такта выглядеть смущённым, и это так мило. Так мило и так горячо. Быть его первым. Иметь что-то от Хадсона, на что он мог заявить свои права. — Ладно. Да. Давай медленно. Можешь... можешь просто полизать его для меня, детка? Начни с основания и... чёрт, да. — Хадсон водит языком вокруг головки, прежде чем двинуться широкой полосой обратно вниз. — Это так хорошо, Хадди. Такой хороший для меня. — Хадсон стонет в его кожу. — Теперь можешь взять его в рот, ладно, Хад? Только не сильно. Дыши носом. Хадсон обхватывает губами головку, затем медленно принимает Коннора в рот. Его глаза широко раскрыты, брови подняты в немом вопросе. — Да, Хадди, именно так. Блять, как хорошо. Тебе не обязательно брать больше, можешь использовать свою... свою руку у основания... Боже. Но Хадсон никогда не брался за роль, которой бы не отдавался на все сто десять процентов, и Коннор знает, что он так легко не сдастся. Он издаёт решительный стон, и Коннор чувствует, как эти идеальные губы расслабляются вокруг него, когда Хадсон разжимает челюсть, принимая его глубже. Его рот широко растянут, заполнен членом Коннора, и когда он начинает двигать головой вдоль его длины, слюна течёт по подбородку. Это неряшливо и неумело, Хадсон изо всех сил пытается поймать ритм, но чистая решимость, смешанная с жгучим желанием на его лице, — это самое сексуальное, что Коннор когда-либо видел. Хадсон скулит вокруг него, Коннор уже настолько за гранью, что толкается вверх, пока не слышит рвотный позыв. — Блять, Хад, прости, я так виноват, было слишком хорошо. Можешь остановиться. Я могу сам закончить. — Коннор тянется к своему члену, но Хадсон шлёпает его по руке. — Нет. Хочу, чтобы ты кончил. — Хадсон начинает сосать усерднее, втягивая щёки и оборачивая руку у основания. Он хватает руку Коннора и кладёт её себе на затылок. — Покажи мне. Коннор борется с тем, чтобы не кончить прямо сейчас. Он задаёт медленный, ровный темп, наслаждаясь тем, как эти пухлые губы скользят по его члену. — Хороший мальчик, — бормочет он, и Хадсон стонет, закатывая глаза. Надо же. — Тебе нравится это, Хадди? Нравится быть моим хорошим мальчиком? И блять, должно быть, нравится, потому что он трётся об матрас, продолжая отсасывать Коннору. — Рот слишком занят, чтобы ответить, малыш? Просто стони для меня. Позволь мне тебя услышать. Хадсон издаёт отчаянный вскрик вокруг члена Коннора, вжимаясь пахом в кровать. — Блять, ты сейчас особенно красивый, Хадди. Такой хороший мальчик. Хадсон отстраняется, втягивает полные лёгкие воздуха. — Кон, я скоро... я скоро кончу... Коннор берёт свой член в руку и начинает дрочить, рука быстро двигается по всей длине, в дюймах от губ Хадсона. — Не останавливайся, детка. Кончи для меня. Такая шлюшка для этого, не так ли? — То, что ломало Коннора девять месяцев, почему-то сейчас заводит сильнее всего. — Ах... Да, — всхлипывает Хадсон. — Но твоя шлюшка. Только твоя. Это становится для Коннора последней каплей. Он едва успевает предупредить Хадсона, а затем кончает, густые струи бьют между приоткрытых губ Хадсона, забрызгивая его раскрасневшиеся щёки. — О боже. О боже, Коннор, блять. — Бёдра Хадсона лихорадочно двигаются, пока он не затихает, уронив голову на бедро Коннора. Когда его дыхание замедляется, Коннор тянется вниз, чтобы подхватить Хадсона за подмышки. Он затаскивает его к себе на грудь, скользкое месиво спермы оказывается между ними. Хадсон всё ещё издаёт тихие, прерывистые всхлипы, когда Коннор чувствует, как из собственных глаз начинают капать слёзы. Он вытирает их прежде, чем Хадсон успевает заметить. — Ya tebya lyublyu, Конни, — говорит Хадсон ему в грудь. — Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, Хад. Теперь у него есть этот один, идеальный момент. И он будет держаться за него так долго, как только сможет.
