off to the races (formerly the call from milan)

      Коннор влюблён в человека, «взорвавшего» сегодня интернет, и он очень плохо с этим справляется.       Первая фотография из фотосессии для Wonderland — это целая проблема, аккуратно завёрнутая как таблетки, которые ему определённо следовало выкупить по рецепту ещё две недели назад. Хадсон, лежащий на спине, его обнажённая грудь, покрытая отпечатками поцелуев от помады, тёмные джинсы расстёгнуты так, что видно отсутствие какого-либо нижнего белья, слишком много жадных рук терзают его одежду, а на лице — широкая, самодовольная ухмылка.       Будто Хадсон ни за что на свете не хотел бы оказаться в другом месте.       О видео с бананом Коннору даже думать не хочется. Или о том фото со взглядом «трахни меня» и образом в джинсе́, где расстёгнутый ремень Гуччи обрамляет аккуратную дорожку тёмных волос, уходящую за расстёгнутую ширинку.       «ЦЕЛЫЕ ЗАРОСЛИ В ПРЯМОМ ЭФИРЕ», — неистовствует обезумевший интернет, и Коннору приходится закрыть глаза и проглотить горькую желчь от того, что он пытался поверить, будто хотя бы крошечная часть этого парня могла принадлежать только ему. От того, что он сидит, сгорбившись над ноутбуком, с глупо приоткрытым ртом, и дрочит себе, глядя на эти фото, точно так же, как и весь остальной грёбаный мир.       Он уже близок к разрядке, когда его пронзает мысль: будь у него сейчас тюбик помады и доступ к телу Хадсона, тот выглядел бы так, будто у него кровотечение, а не… все эти вежливые, формальные поцелуйчики.       Все хотят его заполучить, но Коннор хочет его разрушить.       В конечном счёте, именно снимок Хадсона в полосатых жёлтых плавках от Кельвин Кляйн и кружевных белых носках, с руками, прижатыми к полу тяжёлыми гантелями, и лицом, искажённым в усилии, заставляет Коннора кончить.       Потому что он действительно может получить всё это, если захочет. Он может оказаться прямо там, между этих мощных, широко раздвинутых бёдер с их непристойными тёмными волосками, вбиваться в Хадсона, наблюдая, как тот беспомощно дёргается, умоляя о разрядке.       Парень просто не знает, переживёт ли он всё остальное.       Коннор идёт в душ, чтобы смыть сперму с кожи обжигающей водой, потому что если он воспользуется салфеткой или влажным полотенцем, они просто проваляются на полу несколько часов, пока к ним не присоединится новая кучка, а такое визуальное подтверждение будет просто невыносимо мозолить ему глаза.       Когда он был в Париже в начале этой недели, Хадсон сказал ему по Фейстайму (и эти слова теперь были выжжены у Коннора на сетчатке): «Я хочу быть тем, кто тебе нужен по-настоящему». Его сердце замирает от этого воспоминания, словно он вот-вот умрёт от инфаркта прямо в душе в свои двадцать пять. Причина смерти: Хадсон Уильямс. Романтические признания. И банан.       Всю неделю Коннор воспринимал эти слова с долей скептицизма. Пытался усмирить свои ожидания.       Потому что Хадсон мастер широких жестов, но полный профан в обыденности. Он из тех парней, которые, разбогатев, могут купить тебе редкое экзотическое животное, которое вообще-то запрещено в Лос-Анджелесе, или подарить спорткар, когда у тебя куча штрафов за езду без прав.       Сильный в заявлениях, слабый в деталях. В тех настоящих вещах, из которых строится жизнь Коннора.       В любом случае, на этой неделе им почти не удаётся поговорить. Сегодня вечером объявят о его участии в SNL, и всю неделю он проводит на бесконечных встречах с агентами и примерках для завтрашней афтепати «Грэмми» в «Шато Мармон».       Где он, наконец, увидит Хадсона.       Его Хадсона?       Он включает ледяную воду и прижимается лицом к плитке.       ХАДДИ: хей, детка, мой рейс задерживают       ХАДДИ: придётся ехать сразу к Айке из аэропорта, встретимся на вечеринке       ХАДДИ: p.s. я представлял, что тот 🍌 был твоим 🍆, тебе понравилось?       Господи Иисусе.       Коннор уже почти напечатал искренний ответ, но стёр всё и остановился на:       «А ты как думаешь? Мягкой посадки х».       Хадсон сегодня преследует его повсюду. Кадры из фотосессии мелькают на экране телевизора, настроенном на какой-то паршивый развлекательный канал, в зале, где Коннор тренируется. Он следит за взглядами людей. Минимум треть парней и девушек пялятся в телевизор; двое мужчин застыли перед экраном с пустыми выражениями лиц.       Затем это случается: один из них узнаёт Коннора и толкает другого локтем, и вскоре он уже позирует для фото с полудюжиной потных посетителей зала.       — Так какой Хадсон в жизни? — спрашивает ухмыляющийся мужчина в розовых шортах. — Он такой же дикий, каким кажется?       Натянутая улыбка.       — Знаете, с Хадсоном всегда так — то, что видишь, то и получаешь!       Это и правда, и ложь одновременно, но Коннор не собирается посвящать в это посторонних.       После зала Кэрри встречается с ним у него дома вместе со своей сумкой, полной мужских косметических штучек, в которой, как она радостно отмечает, теперь появились три средства по уходу за кожей, которые Хадсон рекомендовал в интервью для The Cut.       Коннор закрывает глаза и позволяет ей буквально «намазывать» Хадсона на своё лицо.       Они должны были собираться вместе. Если бы не задержка рейса, Хадсон был бы сейчас у него дома, и Коннор хотя бы понял, каково это — дышать одним воздухом с версией Хадсона, говорящей: «Я хочу, чтобы ты был моим, Кон».       Но по итогу это всё произойдёт в комнате, полной знаменитостей, где чувства Коннора будут выставлены на всеобщее обозрение перед боссами индустрии, которые только и ждут, как бы превратить их химию в прибыль.       Его команда всю неделю твердила, что афтепати «Грэмми» — это не столько вечеринка, сколько рынок талантов. Коннор должен вести себя как ходячее портфолио, манекен, на который важные люди смогут спроецировать свои кинофантазии, чтобы он оставался востребованным и занятым.       Он всё понимает, и он, безусловно, ведёт себя как загадочная личность. Коннор уже привык видеть в соцсетях комментарии по типу «послушайте: сначала посмотрите на Илью Розанова, а потом на Хадсона Уильямса». Людям нужен Хадсон, когда он является самим собой, Коннор же, только когда он играет роль.       Час спустя ему наносят лёгкий макияж, и Кэрри укрощает его кудри. Приходит Джеймс с чехлом от Ив Сен-Лоран и заявляет, что новая стрижка — отличный ход: теперь Коннор выглядит не как маленький щеночек, а как «Серьёзный Актёр» («словно греческий бог, крошка»).       Коннор до сих пор не может поверить, что ему платят за то, чтобы он носил такие вещи, или что для него написали целую инструкцию, как правильно «небрежно» держать пиджак на плече. Когда он волнуется, что логотип на майке издалека похож на пятно от жира, Джеймс смеётся так, будто это самая нелепая шутка в мире.

***

      Франсуа забирает его на Убере около девяти вечера. Он спокоен и собран, одет в полупрозрачный чёрный топ с глубоким вырезом, с кожаной курткой поверх него. Коннор пытается извиниться за всё то дерьмо, что в последнее время летит в сторону Франсуа, но тот лишь отмахивается.       — А ты, парень, как? Держишься? — Он протягивает Коннору маленькую бутылку воды. — Пей, приятель, ночь будет долгой.       Коннор делает глоток.       — Н-н-х.       — Всё настолько плохо?       — О, знаешь, просто иду тусоваться в «Шато Мармон» с кучей богатых и знаменитых людей, будто моя жизнь — грёбаная песня Ланы Дель Рей, и… — он умолкает.       — И там будет Хадсон, — легко добавляет Франсуа.       — Вот этого я и боюсь. — На улице уже давно стемнело, но Коннор всё равно надевает свои солнцезащитные очки от Ив Сен-Лоран.       — Бывает трудно выстраивать отношения, — Коннор напрягается, — дружбу под таким пристальным вниманием. У меня никогда не было ничего подобного в таких масштабах, но я знаю, как всё может… обостриться. Когда Хадсон звонил в ту ночь в Париже, он был… Он был мудаком. Прости.       — Не извиняйся. Он тебя защищает. Это… мило. Вы, ребята, реально очень странные, но милые. — Он смеётся. — Будто вас двоих вырастили волки в одном канадском лесу, и теперь вы оба пытаетесь понять, как впервые общаться друг с другом и со всем остальным миром на английском языке.       — Вау. Спасибо тебе за это. Правда.       Франсуа сжимает его плечо.       — У вас всё будет хорошо.       Коннор кивает, когда машина останавливается у «Шато Мармон».       Просто попасть внутрь — то ещё испытание: вспышки папарацци слепят глаза, а Франсуа держится рядом, бросая взгляды в стиле «только тронь его — и сдохнешь» на каждого, кто подходит слишком близко. Они входят в бар, похожий на готическую шкатулку, с низким тёплым освещением. У стен расположились бархатные диванчики, они отделаны деревянными панелями и зеркалами, отражающими знаменитостей в бесконечной прогрессии, пока у Коннора не начинает кружиться голова, он тянется за одной водкой с содовой, и почти сразу же за другой.       После поцелуя в щёку от Пэрис Хилтон и селфи с Деми Ловато Франсуа направляет их к одному из диванчиков у стены. Это умный ход, потому что теперь люди выстраиваются в очередь, чтобы поздороваться с ними, сфотографировать их, и всё, что ему нужно делать — это лишь сидеть и быть обаятельным. Все в комнате подшофе и на взводе, так что легко влиться в этот поток — Коннор сбивается со счёта, сколько раз он говорит «рад знакомству» и «мне очень нравится ваше творчество», прежде чем увидеть его на другом конце комнаты.       Хадсон.       Их глаза встречаются, и Коннор ничего не слышит из-за шума, но отчётливо читает по губам Хадсона «Малыш Конни».       Между ними толпа народа: море подвыпивших певцов и обдолбанных кокаином продюсеров, лапающих Хадсона, пока тот пробирается сквозь плотную толпу. Коннор застревает в разговоре с продюсером, на котором настоял Франсуа, но он лишь вежливо кивает, не слыша слов, не смотря на возможность случайно согласиться на роль в гетеро-ромкоме от Нетфликс про кёрлинг, и даже не понять этого.       Краем глаза Коннор видит копну тёмных волос Хадсона, мелькающую в толпе. Каждые несколько шагов кто-то хочет к нему прикоснуться, и Хадсон, кажется, только рад этому факту.       Стакан в руке Коннора разлетится вдребезги, если он сожмёт его ещё сильнее.       Он встаёт, чтобы пожать руку другу-продюсеру Франсуа, как раз когда толпа, наконец, немного расступается. Коннор получает тот вид, которого так жаждал: Хадсон в приталенном двубортном чёрном пиджаке на голое тело, на шее над бледной полоской груди поблёскивает украшенный камнями чокер. Облегающие чёрные брюки стягивают его талию, спускаясь к полу поверх кожаных ботинок на каблуке.       Единственная связная мысль в голове Коннора: наступи на меня.       Должно быть, очевидно, что мысли Коннора находятся где-то в другом месте, потому что продюсер быстро уходит, и вот рядом наконец-то оказывается Хадсон, живой и настоящий.       Он мягко целует Коннора в щёку.       — Прости, что опоздал.       — Это не твоя вина, — выдавливает Коннор, когда они усаживаются на мягкое сиденье дивана. Прошла всего неделя с поездки в Венецию, с тех пор как Хадсон отсосал ему и уснул у него на груди, но кажется, что пролетела целая вечность.       Франсуа наклоняется через него, чтобы стукнуться кулаками с Хадсоном.       — Рад, что ты добрался, парень.       Хадсон кивает, и Коннор замечает его внимательный взгляд на то место, где бедро Коннора касается бедра Франсуа на тесном диванчике. Он закидывает руку на плечи Коннора, тяжёлую и тёплую. Коннор позволяет себе расслабиться. Это их норма.       — Эй, парни из «Жаркого соперничества»! Фото для журнала «W Magazine»? Не позируйте, просто будьте собой… ага, — говорит фотограф, кивая, когда Хадсон раздвигает ноги шире, перемещая руку на затылок Коннора и наклоняя его голову к себе. Его брюки слегка натягиваются на бёдрах, и Коннору хочется впиться в них зубами.       Франсуа извиняется и уходит за новой порцией напитков. Он показывает Коннору дурацкий «палец вверх» из-за спины Хадсона.       — Хе-е-ей, Конни, — Хадсон наклоняется и шепчет это ему на ухо сквозь шум бара. — Так скучал по тебе.       — Я тоже скучал по тебе. Хотя вчера насмотрелся на тебя вдоволь. — Он смотрит прямо перед собой, сканируя толпу и пытаясь заставить себя быть максимально расслабленным: одна лодыжка перекинута через колено, руки широко раскинуты по спинке дивана. Он снял пиджак и чувствует, как глаза Хадсона скользят по его бицепсам, груди, впадинке на горле, где под длинной серебряной цепочкой бьётся пульс.       Хадсон берёт напиток с подноса.       — М-м, тебе понравилось.       — Мне, и всем здесь присутствующим.       — Ну да, но… — Он делает долгий глоток коктейля. Пожимает плечами. — Меня волнует только то, что думаешь ты.       Коннор издаёт неопределённый звук. Со стороны они, должно быть, выглядят довольно буднично — два приятеля-коллеги, смотрят на сверкающую толпу перед собой и просто болтают за коктейлями. Всё просто.       К ним подходит известный открытый певец-гей, чтобы поздравить с выходом сериала, и пока Коннор в этот момент фанатеет в душе, рука Хадсона ложится ему на бедро, широко расставив пальцы.       Это выглядит максимально по-собственнически.       Коннор не находит в себе сил её сбросить.       Когда певец уходит, Хадсон не убирает руку. Они почти одного роста, но руки Хадсона чуть больше, пальцы длиннее, а костяшки крупнее. Руки бойца ММА, размера которых практически хватает, чтобы обхватить бедро Коннора.       Должно быть, он уставился на них, провалившись в кроличью нору мыслей о том, где ещё ему бы хотелось увидеть эти руки, потому что Хадсон говорит: «Тебе это нравится, Конни?» — и сжимает его бедро.       Задушенный хрип Коннора тонет в толпе.       Хадсон не убирает руку с его бедра ни когда возвращается Франсуа с напитками, ни когда к ним подходит Оливия Родриго. Она всё ещё там, когда они разговаривают с Билли Айлиш и когда Тейт Макрей просит сделать с ними селфи.       — Нам очень понравился твой альбом, — говорит Хадсон, и Коннор тут же замечает это «нам». Оно проскальзывает во всех разговорах: «мы будем там этим летом», «мы предпочитаем говяжий фарш для набора массы», «мы думаем о парных татуировках на пояснице».       Так ведь всегда и было, не так ли? Они всегда прикасались друг к другу и заканчивали фразы друг за друга. Это не значит…       — Вау, вы, ребята, вообще не пытаетесь развеять слухи, да?       Какой-то пьяный шишка из руководства. Бесцеремонный.       Хадсон, наконец, убирает руку. Он переплетает свои пальцы с пальцами Коннора, а затем оставляет поцелуй с открытым ртом на месте их соединения. Коннор вдыхает, когда язык Хадсона касается костяшки пальца.       — Кто сказал, что это просто слухи? Всего доброго.       Хадсон отпускает его руку и проталкивается мимо этого мужчины. Коннор всё ещё сидит, пытаясь осознать происходящее, когда Хадсон на выходе бросает взгляд через плечо.       — Шестьсот два, — говорит он Коннору и подмигивает.       Коннор смотрит на пустое место рядом с собой.       — Франсуа.       — Да, Кон.       — Он только что…       — Думаю, да, парень.       Коннору срочно нужна сигарета.       Он вынимает пачку из кармана, встряхивая её так, чтобы Франсуа понял, куда он направляется. Франсуа не просится с ним, словно чувствует, что Коннору нужно личное пространство.       Коннор закуривает у бассейна — бирюзового овального углубления, построенного в те времена, когда ещё не знали про невидимые бортики. Он прикрывает свою зажигалку ладонью от прохладного ночного воздуха, и первая долгая затяжка заземляет его, чего он не мог почувствовать там, внутри, перед всеми этими потными людьми. Он позволяет дыму задержаться в груди на секунду дольше, прежде чем выдохнуть, наслаждаясь жжением.       «Это в стиле Хадсона», — напоминает он себе. Вечно вытворяет какую-то дичь, подбрасывает бомбы Коннору на колени и ждёт, что тот сам решит, какие из них взорвутся, а какие Коннору придётся обезвреживать в полном эмоциональном костюме химзащиты.       Он опускается в шезлонг и впивается пальцами в скулы, чтобы унять нарастающее давление. Боже, если бы кто-то сказал ему два месяца назад, что он будет сбегать с афтепати «Грэмми», чтобы покурить у бассейна в «Шато Мармон» и поразмышлять о том, стоит ли ему подняться наверх, чтобы разрушить самое дорогое, что у него есть, ради призрачного шанса, что это может стать чем-то большим… что ж. Он бы спросил, под чем этот человек, а потом, возможно, поинтересовался, можно ли ему попробовать тоже.       Может, всё происходящее — один сплошной наркотический бред.       — Ты на меня злишься?       Ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, что это Хадсон. Будет куда проще, если он не будет на него смотреть.       — Что ты здесь делаешь? Я думал, ты будешь… — он жестом указывает на верхние этажи.       — В номере есть балкон. Я увидел, что ты куришь, и… мне стало страшно, что ты не придёшь.       Когда Коннор ничего не отвечает, Хадсон продолжает:       — Пожалуйста, не злись, Кон. Прости, если я перегнул палку. Я просто хотел, чтобы ты увидел, что я выбираю тебя. Потому что я так и делаю. Выбираю тебя.       Хадсон встаёт у него за спиной, его рука ложится на плечо. Коннор позволяет себе обернуться — Хадсон мягко подсвечен тёплым, далёким светом, льющимся из ресторана отеля неподалёку. Средство, удерживающее его чёлку, наконец сдаётся, спустя несколько часов нахождения в душном помещении, и от напитков, в руках подошедших вплотную незнакомцев, волосы спадают ему на глаза, отчего он выглядит по-мальчишески, немного уязвимо. Он закусывает нижнюю губу, терзая её, пока она не становится розовой и припухшей.       — Пожалуйста, выбери меня, Кон.       — Я уже выбрал, — говорит он и притягивает его к себе для поцелуя.       Он чувствует, как Хадсон замирает, будто не может поверить, что Коннор целует его здесь, на виду у всех. И блять, это ведь последний шанс свернуть обратно, последняя секунда, когда любой из них может отступить, пока всё не зашло слишком далеко…       Хадсон со стоном приоткрывает губы, и Коннор не может удержаться — он врывается языком в рот Хадсона, проглатывая его прерывистые всхлипы, пока пальцы Коннора скручивают лацканы пиджака, чтобы притянуть его ближе. Их бёдра соприкасаются, и эрекция, с которой Коннор боролся весь вечер, прижимается к брюкам Хадсона.       — Конни, — выдыхает тот, выгибаясь навстречу трению.       Коннор резко отстраняется. Хадсон выглядит разбитым, зрачки расширены, дыхание учащённое. И ещё немного напуганным, словно он забыл всю свою браваду где-то там, внутри.       — Наверх, — говорит Коннор. — Живо.       — Ты хочешь, чтобы я поднялся первым, или…       Коннор качает головой.       Они бросаются к двери, пихая друг друга в попытке войти первым. Оба смеются, но в этом смехе слышится что-то маниакальное — результат девяти месяцев напряжения, вылившийся в этот яростный спринт через лобби «Шато Мармон» в костюмах, которые стоят больше, чем их арендная плата за жильё.       Вдруг для Хадсона всё это — лишь маскарад, и представление подойдёт к концу, как только за ними закроется дверь и они останутся наедине?       Всё тело Коннора вибрирует, а рёбра начинают ныть в тот момент, когда он с силой жмёт на кнопку вызова лифта наверх. Ожидание длится не больше минуты, но оно мучительно. Хадсон касается пальцами тыльной стороны ладони Коннора, когда двери лифта открываются, выпуская оттуда блондинку средних лет и крошечную собачку, и они обе застывают в изумлении, увидев их.       — Понимаю, дружище, — говорит Хадсон собаке. — Я и сам в шоке.       Как только двери лифта закрываются, Коннор понимает: он должен овладеть им прямо сейчас. Он обхватывает лицо Хадсона обеими руками и прижимает его к стене.       — Конни. Поцелуй меня.       Их губы сталкиваются, Хадсон хватает ртом воздух, закусывает нижнюю губу Коннора и тянет, пока тот не чувствует привкус железа. Он запускает пальцы в шелковистые волосы Хадсона и тянет их достаточно сильно, чтобы вызвать стон, как раз в тот момент, когда двери лифта со звоном открываются.       Они отстраняются друг от друга, и Хадсон демонстративно смотрит на пах Коннора. На передней части его брюк появляется небольшое влажное пятно. Он поправляется.       — Заткнись.       Хадсон ухмыляется:       — Я ничего не говорил.       Верхний этаж, к счастью, пуст — лишь они двое и звук их новых туфель, скрипящих по полированной плитке в длинном тихом коридоре по пути к шестьсот второму номеру. Он расположен чуть в стороне от остальных, и Коннор уже посылает немую молитву благодарности отельным богам за звукоизоляцию, которую обеспечит им это пространство.       Что бы ни произошло сегодня ночью, всему светскому обществу Лос-Анджелеса знать об этом не обязательно.       Хадсон прикладывает ключ-карту к замку, и в номере их встречает резкий холод — мощный поток кондиционера заставляет их обоих невольно вздрогнуть. Номер оказывается просто огромным, куда больше, чем квартира Коннора, с арочными окнами, обрамляющими кровать размера «кинг-сайз», и двухсторонним стеклянным камином, который соединяет комнату с отдельной гостиной и балконом. Всё оформлено в кремовых тонах, элегантно и роскошно, из-за чего в голове Коннора невольно проскакивает мысль о том, что ему здесь явно не место.       Он снимает пиджак и вешает его на мягкое белоснежное кресло. Становится тихо.       — Ты… снял для нас пентхаус, Хад?       Щёки Хадсона краснеют, пока он расстёгивает собственный пиджак, обнажая грудь.       — Я решил, что если ты собираешься лишить меня анальной девственности, то это должно… ну, произойти в особенном месте.       Слова, как бы глупо они не прозвучали, бьют куда сильнее, чем Коннор того ожидает. Особенное. Для него. В груди всё сжимается прежде, чем он успевает это пресечь.       — Только ты можешь заставить фразу «анальная девственность» звучать сексуально. — Он притягивает Хадсона к себе за шлёвки ремня и зажимает его сосок — именно так, как Хадсону нравится, если судить по тому самому разговору по Фейстайму.       Когда Хадсон тихо скулит ему в ухо, шепча: «Блять, Конни, пожалуйста», — всё это ощущается куда круче любой, даже самой смелой, фантазии Коннора.       — Нечестно, что я тут один с голым торсом. Снимай, — требует Хадсон, задирая майку Коннора. — Хочу потрогать твою грудь.       Горчично-жёлтая ткань падает на пол, и Коннор чувствует на своей груди жадный взгляд Хадсона. Тот проводит ногтями по затвердевшим соскам, заострённые края вызывают вспышку боли на чувствительной коже, а затем она сменяется пульсирующим удовольствием. Коннор выгибает спину как раз в тот момент, когда Хадсон наклоняется, чтобы лизнуть твёрдую горошину. Это действие посылает разряд тока прямо к члену Коннора, и он стонет.       Хадсон опускается на колени.       — Блять, Хадди, — задыхается Коннор, закатывая глаза. — Погоди… погоди. Посмотри на меня.       Хадсон поднимает на него свои большие карие глаза, и боже, Коннору стоит огромных усилий не достать свой член сразу, чтобы Хадсон взял его в рот.       Он берёт Хадсона за подбородок, поглаживая большим пальцем розовую, припухшую нижнюю губу. Глаза Хадсона остаются прикованными к его глазам, пока тот втягивает палец в рот.       Коннора бросает в дрожь. Он должен сделать это прямо сейчас.       — Ты уверен, что это то, чего ты действительно хочешь, Хад? Потому что если я… если я трахну тебя сегодня, для меня пути назад уже не будет. Мне нужно, чтобы ты был абсолютно в этом уверен.       Хадсон не колеблется ни секунды.       — Я абсолютно уверен. Пожалуйста, трахни меня, Конни.       Коннор подхватывает Хадсона на руки, ладони сжимают упругую задницу, пока ноги Хадсона обхватывают его талию. Хадсон оставляет влажные поцелуи с открытым ртом на его шее, пока Коннор несёт его к кровати, а затем осторожно опускает на матрас.       Коннор проводит рукой по гладкой обнажённой груди Хадсона, пальцы ныряют под пояс его брюк, медленно расстёгивая ширинку, отодвигая боксеры, пока не показывается та самая дорожка волос, которая вчера сводила его с ума. Он прижимается к ней лицом. Вдыхает.       — Снимай штаны.       Хадсон торопливо снимает их вместе с нижним бельём и ложится на кровать, его твёрдый член прижат к животу. Коннору приходится приложить все усилия, чтобы сохранить бесстрастное выражение лица, не выдав того, как сильно его заводит готовность Хадсона подчиняться.       Он наклоняет голову, обдавая горячим дыханием красную, возбуждённую головку члена Хадсона, и чувствует, как его собственный член начинает дёргаться, когда пальцы Хадсона запутываются в простынях.       — Блять. Я… я принёс смазку. Она в ящике тумбочки. И презервативы, но я чист и… я хочу почувствовать тебя в первый раз. Если это нормально.       — Вау, да ты основательно подготовился к потере девственности, не так ли? — Коннор пытается перевести всё в шутку, но в горле всё пересыхает. «В первый раз», — сказал Хадсон. — Это более чем нормально.       Он соскальзывает с кровати, чтобы снять свои брюки, затем берёт смазку.       — Раздвинь для меня свои ноги, Хадди.       Хадсон кусает губу и позволяет бёдрам разойтись в стороны, приподнимая таз, чтобы открыть напоказ напряжённое колечко мышц между ягодиц.       — Блять, я и понятия не имел, что ты умеешь быть таким послушным, — хрипит Коннор.       — Скажем так, у меня есть на то отличная мотивация.       Эта ухмылка чуть не сводит его с ума.       Коннор устраивается между бёдер Хадсона. Он проводит пальцами по мягким волоскам и впивается в мышцы, наслаждаясь его вдохом.       — Ради всего святого, прикоснись к моему члену. Пожалуйста.       — Ш-ш-ш. Какой нетерпеливый. Сначала ведь нужно подготовить для меня такого милого маленького девственника.       Хадсон закатывает глаза, но Коннор замечает румянец на его щеках.       Коннор касается языком головки члена Хадсона, чтобы почувствовать вкус соли, и Хадсон вздрагивает. У них не было возможности сделать это в Венеции. Его член вблизи великолепен, толстый и сочащийся смазкой специально для Коннора, с выделяющейся веной, которую он прослеживает языком.       Ноги Хадсона дрожат.       — Господи Иисусе.       — М-м, не знаком с этим парнем. Скажи мне, чего ты хочешь, малыш.       — Мне нужны твои пальцы. Пожалуйста, — умоляет Хадсон, и так как Коннор ни в чём не может ему отказать, он открывает тюбик и капает смазку себе на пальцы.       — Так, и куда ты их хочешь, Хадди? — Он проводит смазанным пальцем по внутренней стороне бедра Хадсона. — Сюда?       Хадсон стонет:       — В мою задницу, Конни, чёрт возьми.       — Какой же у тебя грязный рот для девственника, — дразнит Коннор, лаская его мошонку губами, пока Хадсон не начинает извиваться под ним.       Коннор прижимает указательный палец к его дырочке.       — Ох, блять, — всхлипывает Хадсон.       — Ш-ш-ш, малыш, всё хорошо. Просто расслабься для меня, ладно? Тебе понравится.       Коннор начинает дрочить Хадсону одной из скользких рук, в то время как другая выводит ленивые круги вокруг его входа. Он чувствует, как напряжение уходит из мышц Хадсона, и тот начинает самостоятельно подаваться навстречу пальцу Коннора, дразня им свой вход.       Коннор проталкивает кончик пальца внутрь, до первой костяшки, и Хадсон сжимается вокруг него.       Ох.       — Ты такой узкий для меня, — шепчет Коннор. — Ты пробовал делать подобное раньше?       Хадсон кивает, впиваясь зубами в губу.       — Да. Типа… тренировался дома. Но сейчас всё ощущается по-другому.       — И что же ты использовал?       Коннор накрывает ртом член Хадсона в тот самый момент, когда тот выпаливает:       — Ручку от расчёски… блять…       Коннор давится его членом и отстраняется.       — Расчёску?       — Не останавливайся, — задыхается Хадсон. — Кон, пожалуйста… просто… Боже. Я слишком знаменит, чтобы сейчас покупать дилдо, ясно? Но я хотел быть готовым для тебя. На случай, если ты когда-нибудь созреешь.       Коннор странно тронут и при этом глубоко возбуждён мыслью о том, как Хадсон мучил собственный зад ручкой от расчёски на случай, если Коннор захочет его трахнуть. Он плавно вводит второй палец рядом с первым, чувствуя восхитительный плотный жар, затягивающий его глубже. Он втягивает мошонку Хадсона в рот и сгибает пальцы.       — О мой бог, чёрт побери, Кон… — Хадсон выгибается на кровати, и Коннор одобрительно мычит, не отрываясь от него.       — Тебе это нравится, детка?       — Не делай… блять, не делай так больше, иначе я не продержусь.       Коннор закидывает ноги Хадсона себе на плечи, прежде чем опуститься к нему на грудь так, что они оказываются нос к носу. Он замирает на мгновение, вдыхая его аромат, прежде чем накрыть его губы медленным влажным поцелуем и начать двигать пальцами внутри, осторожно обходя простату.       — Так нормально?       — Да. Да… очень нормально. Думаю, я готов, Конни.       Готов. Для него.       Коннор медленно вытаскивает пальцы и наблюдает за тем, как взгляд Хадсона падает на его изнывающий член. Он смазывает себя, и ощущение смазки в сочетании с возбуждённым жаром в глазах Хадсона заставляет его член пульсировать, пачкая ладонь предэякулятом.       — Я так сильно тебя хочу, — стонет Хадсон, и Коннор чувствует вибрацию этого стона в собственной груди. — Хотел этого… наверное, месяцев девять? Или, не знаю, с той самой первой нашей совместной пробы на химию.       — Да? — Он не ожидал этого.       — Да. Скажем так, ты… пробудил во мне интерес. — Они оба улыбаются этой маленькой шутке «для своих», но затем у Коннора перехватывает дыхание.       — А сейчас? Это всего лишь..?       — Это нечто большее, чем просто интерес, — заверяет его Хадсон, его мягкие пальцы дрожат на щеке Коннора. — Может, поначалу так и было, но сейчас — нет.       Коннор медленно выдыхает и кивает, соприкасаясь с ним лбами, прежде чем прижать свой член к входу Хадсона. Глаза Хадсона расширяются, он дрожит, пока Коннор плавно входит в него, медленно и осторожно, задыхаясь от плотного жара. Ему стоит огромных усилий не двигаться.       — Всё нормально?       — О боже. Чувствую себя таким наполненным, Кон, — задыхается Хадсон, часто и горячо дыша ему в щёку. — Так приятно жжёт. Не… не останавливайся.       Подбадриваемый тихими всхлипами Хадсона и толчками его бёдер, Коннор выходит почти полностью, прежде чем снова войти, на этот раз глубже, пока угол не становится идеальным, и Хадсон не выгибается на кровати.       — Коннор, что за… ох, чёрт возьми.       — Никогда не касался своей простаты? — догадывается Коннор, стараясь сохранять уверенную ухмылку, которая скрывает, насколько он сам близок к тому, чтобы сорваться.       — Я… я думаю, нет. Боже, это приятно.       Коннор продолжает плавно двигаться в нём, пока Хадсон не впивается зубами в его плечо.       — Кон, — тяжело дышит он. — Ты… ты так добр ко мне. Правда. Но мне нужно, чтобы сейчас ты меня трахнул. Нужно, чтобы ты оттрахал меня так, чтобы я впечатался в этот матрас, ладно? Пожалуйста.       Коннор видит, как член Хадсона пульсирует, капля смазки падает на его живот. Он наклоняется, чтобы слизать её, прежде чем медленно выйти, шипя от потери контакта.       — Переворачивайся.       Хадсон торопливо встаёт на четвереньки, задрав зад, бёдра уже раздвинуты достаточно широко, чтобы принять его. А затем, блять, он тянется назад и сам раздвигает свои ягодицы.       — Так сильно жаждешь меня.       — Я знаю, что вёл себя плохо, Конни, — шепчет Хадсон через плечо. — Я знаю, что свёл тебя с ума тем разговором по Фейстайму, и фотосессией, и… и тем, как я вёл себя рядом с другими людьми.       Коннор наклоняется и оставляет влажный след языка на ожидающем входе Хадсона.       — Б-блять, это так хорошо. Просто… знай, что всё это было только ради тебя, Кон.       Он встаёт на колени позади Хадсона, выравнивая их бёдра, проводя членом по складке между ягодиц.       — Да, детка? Поведай мне об этом.       Хадсон скулит, и Коннор чувствует, как тот начинает дрожать.       — Я лишь хотел… хотел, чтобы ты…       Коннор резко входит в него одним толчком, и Хадсон вскрикивает.       — Блять! Я… я лишь хотел заставить тебя ревновать, Конни. Хотел довести тебя до края, чтобы ты сорвался, и… и…       Коннор запускает руку в волосы Хадсона, оттягивая его голову назад. Он шепчет ему на ухо, низко и мрачно:       — И как ты думаешь, Хадди, я сейчас на краю?       — Д-да? — Его глаза расширены, зрачки перекрывают радужку. — Заставь меня пожалеть об этом. Пожалуйста.       Если Хадсон хочет пробудить его животные инстинкты — то что ж, так тому и быть. Ладонь Коннора с силой опускается на ягодицы Хадсона.       Наказывающий шлепок отдаётся эхом в комнате вместе с задушенным криком Хадсона. Его нежная кожа идеально розовеет, и Коннор наклоняется, чтобы укусить её, прежде чем с силой притянуть бёдра Хадсона к себе, врезаясь в этот тесный, скользкий жар. Коннор видит, как руки Хадсона дрожат, пока они не перестают держать его вес, и его грудь падает на матрас.       — Этого ты хотел, Хадди? Ты настолько сильно хотел мой член, малыш?       — Да, Коннор, — стонет он, его голос сорван. — Давай жёстче.       — Так хорошо принимаешь меня, детка. Будто ты, блять, рождён для этого, не так ли?       — Прикоснись ко мне, пожалуйста, я так близко…       — М-м, я так не думаю. Ты кончишь без рук или не кончишь вовсе, сладкий.       Хадсон уже плачет, скулит, и Коннор тянется вниз, чтобы проверить его состояние, переплетая их пальцы. Хадсону удаётся слабо сжать его руку, он жалобно зовёт его по имени.       Коннор наваливается на спину Хадсона и шепчет ему прямо в ухо:       — Кончи от моего члена, Хадсон. Скажи мне, что ты мой.       И его мальчик так красиво этому подчиняется.       — Я твой, Коннор, я твой, блять, я так сильно тебя люблю, — кричит Хадсон, кончая без рук прямо на матрас, его тело бьётся в конвульсиях вокруг члена Коннора. Коннор смотрит на то, как тот распадается на части — эта идеальная задница вжимается в него, руки беспомощно скребут постельное бельё, гортанные стоны переходят в тонкий скулёж, пока он проживает свой оргазм, произнося слова, которые Коннор так долго хотел услышать.       Коннору хватает ещё нескольких толчков, прежде чем его тоже уносит за край, каждый нерв в его теле пылает, когда он изливается в Хадсона. Он целует его шею, позвоночник, плечи, повторяя «я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя», пока тело Хадсона выжимает из него всё до последней капли.       Ноги Коннора дрожат, бёдра едва держат, но он отказывается падать на Хадсона, пока тот всё ещё так чувствителен. Он крепче обхватывает грудь Хадсона, и они перекатываются вместе, пока Коннор не оказывается на спине, а Хадсон — прижатым к нему. Его член начинает смягчаться, всё ещё находясь внутри Хадсона.       — Пиздец, — выдыхает Хадсон. Он берёт руку Коннора и целует её.       — Пиздец, — соглашается Коннор, сжимая его крепче. — Я так сильно тебя люблю, Хадди.       — Я хочу видеть тебя, когда говорю это, но в то же время мне не хочется, чтобы твой член выходил из моей задницы.       — Механика гейского секса иногда бывает довольно сложной. Добро пожаловать в клуб.       — Я серьёзно! Я хочу смотреть на тебя, когда произношу эти слова, — Хадсон тихо смеётся, слезая с Коннора и морщась, когда член выскальзывает наружу. — Ого, вау, боже, это… грязно. — Он проводит пальцем по сперме, скопившейся на обмякшем члене Коннора, а затем втягивает его палец в рот.       — Господи…       — М-м-м. В о-о-общем… — Хадсон приподнимается на локтях, нависая над грудью Коннора, и заглядывает ему прямо в глаза. — Я люблю тебя, Коннор Сторри. И я… я надеюсь, что ты станешь моим парнем.       В груди Коннора словно развязывается тугой узел, будто ему наконец-то позволяют дышать в полную силу.       — Да, Хадсон Уильямс, я буду твоим парнем. И я тоже тебя люблю.       — О нет, — шепчет Хадсон с улыбкой. — У тебя лицо «потекло». — Он проводит большим пальцем под глазом Коннора, смахивая слезу.       — Заткнись. — Коннор всхлипывает от смеха, и Хадсон прижимается к нему, уткнувшись головой под подбородок, прямо над сердцем. Коннор целует его в макушку, вдыхая его нежный, пряный запах.       — Ну что, сходим в душ и вернёмся на вечеринку, мистер Амбассадор? Когда я встретился с Чарли XCX, она заявила, цитирую: «Иди и забери своего парня, детка». Думаю, она будет в восторге, когда я скажу ей, что затрахал тебя до официального признания.       — Во-первых, это я тебя затрахал до признания. А во-вторых… — Коннор моргает. — Мы что, расскажем всем?       — Чарли XCX — это не «все», Конни.       — Ладно, — смеётся Коннор. — Ей можно. И только ей, пока мы сами не поймём, что делать дальше. Но потом мы вернёмся сюда и выжмем из этого номера всё до последней капли.       Хадсон целует его — легко и нежно.       — Замётано.