Только дыши

«Мой милый мальчик,

нежный ангел.

Люби себя, прошу.»

Как же больно падать. Всегда. Независимо от высоты, скорости, правильной или неправильной группировки. Тело может знать, как падать, но никогда — как не чувствовать. Падать вообще занятие неблагодарное, унизительное. Лёд не прощает, он принимает всё — и слабость, и ошибку, и слёзы — одинаково холодно. Особенно больно падать, когда тебе двадцать. Когда ты впервые выходишь на олимпийский лёд. Когда миллионы глаз следят за каждым движением, каждым вдохом. И когда табло, безжалостное и равнодушное, застывает на цифре два. Второе место. Не поражение — но и не победа. Самое мерзкое из возможных. Хочется содрать с себя кожу тонким лезвием родного конька. Хочется вспороть себе брюхо, чтобы вся эта боль, стыд и разочарование вытекли наружу. Хочется позорно разрыдаться прямо здесь, на льду, на глазах у миллионов, потому что держать это внутри больше невозможно. Потому что внутри уже не человек — ком, сжатый до предела. — Это провал, — шепчет ему на ухо отец. Голос тихий, ровный, почти вежливый. Так говорят не с сыном — с проектом, который дал сбой. Статный альфа. Известный бизнесмен. Уважаемый лидер. Человек, чьё имя знают, чьего взгляда боятся. И такой неидеальный отец. — Ты очень сильно меня разочаровал. Эта фраза бьёт тяжелее, чем любое падение на лёд. Она не режет — она дробит изнутри. Чонгук чувствует, как что-то в нём окончательно трескается, ломается, осыпается крошкой под рёбрами. Он не помнит, как выходит из ледяного дворца — своего персонального ада, выстроенного из софитов, камер и чужих ожиданий. Не помнит, как прощается с тренерами, с командой, с теми, кто хлопает его по плечу и говорит «ты всё равно молодец». Не помнит, как добирается до своей комнаты в забытой итальянской деревне, где за окном слишком тихо, слишком спокойно для того, кто только что проиграл самому важному человеку в своей жизни. Самому себе. Он помнит только, как закрывает дверь. Как падает на пол. Как рыдание вырывается из груди так резко, что перехватывает дыхание. Он плачет громко, некрасиво, задыхаясь, не понимая, как вообще можно снова вдохнуть. Воздух будто исчезает, словно мир решил наказать его даже этим. Грудь сводит, пальцы дрожат, тело отказывается слушаться. Чонгук хватается за родные коньки — единственное, что всегда было с ним честно. Проводит холодным лезвием по тонким запястьям,лишь бы это помогло вернуться в реальность. Лишь бы дало знак, что он всё ещё существует. Что он не пустое место, не ошибка, не «второй». Омега не помнит, в какой момент дрожь сменяется пустотой. Не помнит, когда слёзы заканчиваются. Он просто закрывает глаза. И впервые за долгое время перестаёт бороться — хотя бы на несколько секунд. 🥈🥈🥈 Чонгук с детства был недостаточным. Недостаточно красивым. Худым. Невысоким. Без ярко выраженных форм — ни телесных, ни характерных. Он словно всегда оставался фоном, чем-то несущественным и легко заменяемым. Посредственность. Серая мышь. Омега, каких миллионы, незаметных и не заслуживающих второго взгляда. Тем абсурднее казалось его рождение в такой уважаемой семье. Мать — известная модель, женщина почти пугающей красоты, из тех, чьи лица не стареют даже на фотографиях. Отец — магнат нефтяной промышленности Кореи, человек, чьё имя весило больше любых титулов. Старший брат — успешный, холодный, безупречный нейрохирург, гордость семьи и негласный эталон, с которым Чонгука сравнивали молча, но беспощадно. Джейла, средняя дочь, ничем особенно не отличилась, зато удачно вышла замуж и уже подарила родителям двоих внуков. Прекрасных малышей. Чонгук искренне их любил, возможно потому, что они ещё не умели смотреть оценивающе. И вот он — один. Всегда будто не к месту. Лишний даже среди своих. С самого детства коньки стали для него отдушиной, чем-то до боли родным и честным. Лёд не притворялся и не требовал соответствовать чужим ожиданиям. Он либо принимал, либо отталкивал — без фамилии, без статуса, без жалости. На льду Чонгук чувствовал себя настоящим, собранным, живым. С возрастом, войдя в профессиональный спорт, он понял, в какое дерьмо забрался. Жёсткая иерархия, давление, постоянные взгляды и запахи альф, от которых хотелось исчезнуть, напоминали о его природе каждый день. Но было уже поздно. Омега слишком глубоко пустил в нём корни, не столько в теле, сколько в сознании. Да и если быть честным, уходить не хотелось. Лёд давал силы жить и придавал существованию смысл. Там он переставал быть недостаточным. Он был точным, выносливым, настойчивым. Хотя бы в чём-то он был хорош. Жаль что хорошим быть недостаточно. Ведь предела идеалу нет. Отец так всегда говорил. Наверное, Чон Джихун был доволен Чонгуком лишь однажды. Это случилось в тот момент, когда внимание сына президента Южной Кореи неожиданно оказалось направлено на младшего из семьи Чон. Произошло это без показного интереса и лишних жестов. На одном из приёмов, где лица и имена теряли значение уже через несколько минут, Ким Тэхён задержался взглядом чуть дольше обычного. Этого оказалось достаточно. Его интерес не требовал подтверждений и не нуждался в объяснениях — он был принят как данность. Невероятное везение. Тогда Джихун впервые позволил себе редкое чувство удовлетворения. Ким Тэхён соответствовал своему положению. Высокий, крепко сложенный, тёмноволосый, он выделялся не яркостью, а цельностью. В его осанке и манере двигаться чувствовалась привычка к контролю — над пространством, над ситуацией, над собой. Он не спешил, не повышал голоса, не стремился привлекать внимание, но оно неизменно оказывалось на нём. Взгляд Тэхёна был прямым и тяжёлым, без излишней эмоциональности. В нём читалась способность оценивать и решать быстро, не оставляя места сомнениям. Он производил впечатление человека, для которого власть была не инструментом, а естественным состоянием. Он родился таким. Старше Чонгука на десять лет, известный застройщик, чьё влияние выходило далеко за рамки профессии, и единственный сын действующего президента страны, Тэхён представлял собой союз силы, статуса и безупречной репутации. Лучшей партии просто не существовало — ни в расчётах, ни в мечтах. В семье Чон это понимали. О будущем говорили осторожно, почти шёпотом, словно боялись разрушить хрупкое равновесие. Возможность родства с такой фамилией казалась подарком, который выпадает раз в поколение. Чонгук разрушил эти ожидания быстро и безжалостно. Он перечеркнул не только надежды семьи, но и саму уверенность в том, что его жизнь может быть выстроена по чужому замыслу. Он отказал Ким Тэхёну лично. Без скандалов, без оправданий — просто сказал «нет». А спустя несколько дней улетел в Италию, оставив за спиной не только ожидания семьи, но и страну, в которой для него уже было приготовлено чужое будущее. Там он собирался делать единственное, что действительно умел, — покорять мир собственным талантом. Но Чонгук слишком больно упал. 🥈🥈🥈 Противный, рваный писк медицинского оборудования настойчиво вгрызается в сознание, вытаскивая Чонгука из тяжёлой, вязкой темноты. Он не хочет открывать глаза. Совсем. Веки будто налиты свинцом, а под ними — боль и стыд, от которых невозможно спрятаться даже во сне. В горле невыносимо сухо. Такое чувство, будто он не пил воду не день и не два — будто всю жизнь. Каждый вдох царапает изнутри, оседает пылью на языке, отдаётся слабым, болезненным жжением в груди. Свет. Слишком яркий. Солнце бесцеремонно льётся из окна, не считаясь с его состоянием, с его поражением. Где-то снаружи поют птицы — громко, радостно, живо. Мир не просто не остановился — он празднует. Смешно. Почти издевательски. Наверное, они поют оды Джордану Кеннеди. Канадцу. Омеге. Тому, кто взял золото. Тому, кто забрал мечту Чонгука, не оглянувшись. — Пташка… Голос — низкий, глубокий — прорывается сквозь этот хаос мыслей, как якорь. Чонгук медленно, с усилием, будто каждое движение требует разрешения, поворачивает голову. В кресле рядом с больничной койкой сидит альфа. Реальный. Настоящий. Не сон. Тэхён. — Воды… — шепчет Чонгук, и сам вздрагивает от того, насколько хрипло и слабо это звучит. — Сейчас, мой хороший. Ответ слишком быстрый. Слишком заботливый. Тэхён встаёт, не делая лишних движений, берёт графин, наливает воду. Через несколько секунд холодное стекло касается его губ. — Только не спеши, прошу… Но Чонгук уже не слышит. Он жадно тянется вперёд, будто это единственное, что ещё удерживает его здесь. Зубы больно ударяются о край стакана, вода проливается, но он делает несколько поспешных глотков, закашливается, захлёбываясь, и всё равно продолжает пить. Словно боится, что если остановится — всё исчезнет. Запястья ноют. Пекут. Боль тупая, тянущая, назойливая. Перебинтованные руки кажутся чужими. В одной — тонкая игла, по вене медленно уходит прозрачная жидкость. Наверное, глюкоза. Сейчас это не имеет никакого значения. Имеет значение только одно. — Что вы здесь делаете, господин Ким? — устало произносит Чонгук, не поднимая взгляда. — Неужели приехали позлорадствовать? Посмотреть на своего неудавшегося супруга? Слова колют, но он произносит их первым. Потому что боится. Потому что стыдно. Потому что больно настолько, что хочется спрятаться под землю.Он не может смотреть Тэхёну в глаза — там слишком много всего, чего он не выдержит. Поэтому он нападает. Если ударить первым — есть шанс, что ответный удар будет слабее. А если резать — то только собственными коньками. — Пташка… — в голосе Тэхёна нет ни раздражения, ни холодной насмешки. Только усталое беспокойство. — Как я мог не приехать в такой ситуации? Он делает шаг ближе. — Ты правда думаешь, что я способен на такое? Пташка. Прозвище, родившееся в тот день, когда Тэхён впервые увидел его на льду — живого, летящего, будто не касающегося поверхности. Нежного не слабостью, а невероятной внутренней силой. Так красиво второе место не называют. — Господин Ким, — Чонгук сглатывает, собирая остатки самообладания. — Я отказал вам три недели назад. Он говорит уверенно, почти вызывающе. Ему нужно увидеть хоть что-то — холод, отвращение, злость. Что угодно, лишь бы не эту тихую заботу. Ведь он так бессовестно не принял предложение руки и сердца. Там, на берегу океана. Красивое. Почти нереальное. Огромный букет, столик на двоих, солёный ветер и закат, будто подстроенный специально для них. — Чонгук, — Тэхён аккуратно берёт его ладонь в свою. Маленькую. Холодную. Его пальцы тёплые, уверенные, живые. — Это сейчас не имеет никакого значения. Он смотрит прямо, не прячась. — Меня интересуешь только ты. Твоё состояние. Тело. И то, что у тебя здесь, — тихо добавляет он, едва заметно касаясь большим пальцем чуть ниже шеи.— В первую очередь. И именно в этот момент Чонгук понимает — ему действительно страшно. Потому что если Тэхён не уйдёт… Придётся чувствовать. А это больнее любого поражения.