Записка и желудь

Осень 1985 года выдалась в Хоукинсе на удивление холодной и ветреной. Желтые и багровые листья тяжело падали на мокрый асфальт, прибиваемые частыми дождями. Старшая школа жила своей привычной, шумной жизнью, которая казалась Нэнси Уилер одновременно оглушительно громкой и совершенно бессмысленной. После событий прошедшего лета, после торгового центра «Старкорт», сидеть на уроках тригонометрии было физически тяжело. Но Нэнси сидела. Она была в выпускном классе, она была главным редактором школьной газеты, и она привыкла держать все под контролем. Ее личный, тщательно выстроенный контроль дал первую трещину ровно три недели назад. Это случилось во вторник. Нэнси шла по коридору, на ходу повторяя про себя тезисы для статьи об урезании бюджета школьного совета. Она привычно крутанула диск кодового замка на своем шкафчике: вправо, влево, вправо. Дверца со скрипом поддалась. На верхней полке, прямо поверх учебника по истории, лежал предмет, которого там быть не должно. Это был крошечный, идеально гладкий желудь. А под ним — сложенный вдвое тетрадный лист в клетку. Нэнси нахмурилась, оглядывая коридор. Подростки хлопали дверцами, смеялись, кто-то перекидывался сэндвичами. Никто не смотрел в ее сторону. Она развернула записку. Почерк был неровным, немного угловатым, буквы торопливо заваливались влево. «Говорят, если положить желудь в карман, он принесет удачу. Учитывая, что в твоей команде все сплошные бездарные неудачники, она тебе пригодится». Ни подписи. Ни сердечек. Ни глупых признаний. Только сухая язвительность. Сначала она подумала, что это случайность. Ошиблись шкафчиком. Чья-то глупая шутка. Она выбросила записку в урну, а желудь, после секундного колебания, сунула в карман вельветовой куртки. Но через три дня появилась вторая записка. Она была приколота к свежему, хрустящему выпуску «Хоукинс Пост», который Нэнси всегда покупала по утрам. «Статья на третьей полосе про новую парковку — чистое снотворное. Ты бы написала лучше, даже если бы печатала с закрытыми глазами. И да, кофе в столовой на вкус как жженая резина, не советую». К записке прилагался маленький пакетик растворимого горячего шоколада. Так это стало системой. Записки появлялись пару раз в неделю. Иногда они были прикреплены к каким-то мелочам: идеально заточенному карандашу перед тестом, пластырю с динозаврами или конфетке с лакрицей. Тон посланий всегда балансировал на грани сарказма и странной, почти невидимой заботы. Отправитель был наблюдателен. Нэнси, с ее въедливым умом прирожденного журналиста, не могла оставить это просто так. Неизвестность ее раздражала. Она составила в голове список подозреваемых, но быстро вычеркнула оттуда всех парней из школы. Местные старшеклассники не отличались изяществом. Если бы кто-то из них хотел подкатить к Нэнси Уилер, он бы подошел на вечеринке с банкой пива или попытался неловко зажать ее у шкафчиков. Писать саркастичные комментарии к статьям в газете? Слишком сложно. Оставался один вариант, который казался Нэнси наиболее логичным, пусть и немного раздражающим. Стив Харрингтон. Стив выпустился, он больше не учился в школе, но после «Старкорта» их отношения зависли в странной, неопределенной зоне. Они вместе прошли через ад, они могли понять друг друга так, как никто другой, но между ними больше не было романтики. Тем не менее, Стив временами вел себя непредсказуемо. Может быть, он решил, что ей одиноко? Может, он договорился с кем-то из старшеклассников, чтобы те подкидывали ей эти записки, думая, что это как-то поднимет ей настроение? Это было не совсем в духе Стива, но на сколько она знает, он изменился. В среду, после уроков, Нэнси бросила рюкзак на пассажирское сиденье своего универсала и направилась в центр города. Вывеска «Family Video» ярко светилась в серых сумерках. Внутри пахло пыльным ковролином и дешевым пластиком. Колокольчик на двери зазвенел. Нэнси прошла мимо стеллажей с новинками и направилась прямиком к кассе. Стив стоял спиной к залу, пытаясь запихнуть огромный бумажный постер к какому-то новому ужастику в пластиковую рамку. — Стив, — позвала Нэнси, облокотившись на стойку. Он вздрогнул, едва не уронив рамку, и обернулся. Его волосы, как обычно, были идеально уложены, несмотря на общую растрепанность униформы. — Нэнс! Привет. Ты за фильмом? У нас тут привезли новую часть... — Нет, Стив, я не за фильмом, — Нэнси скрестила руки на груди, включив свой фирменный взгляд, от которого обычно тушевались даже учителя. — Я хочу знать, зачем ты это делаешь. — Делаю что? — Стив искренне заморгал. На его лице отразилось полное, абсолютное непонимание. — Записки в моем шкафчике, — она понизила голос, чтобы не привлекать внимание редких покупателей. — Слушай, это мило, правда. Но мы уже это проходили. Кого ты попросил их подкидывать? Дастина? Стив нахмурился, его брови сошлись на переносице. — Нэнси, клянусь, я понятия не имею, о чем ты говоришь. Какие записки? Я работаю здесь шесть дней в неделю, а в свободное время пытаюсь не сойти с ума от скуки. У меня нет времени нанимать Дастина для... что он там делает? Нэнси внимательно вгляделась в его лицо. Стив был плохим лжецом. Когда он врал, у него начинал дергаться уголок губ, а глаза бегали. Сейчас он смотрел на нее прямо, с искренним недоумением. — Ты серьезно ничего не знаешь? — медленно переспросила она. — Абсолютно ничего. Но если к тебе кто-то пристает, ты только скажи, я могу... — Нет, не нужно, все в порядке. Забудь. В этот момент скрипнула дверь подсобки. Нэнси перевела взгляд и увидела Робин. Робин Бакли выглядела так, словно только что проснулась, хотя ее смена, очевидно, шла уже не первый час. На ней была та же дурацкая жилетка, что и на Стиве, но она каким-то образом умудрялась выглядеть в ней не комично, а просто небрежно. Ее светлые волосы были растрепаны, под глазами залегли тени. Она подошла к кассе, неся в руках стопку кассет, которые нужно было расставить по алфавиту. — Стив, если ты еще раз поставишь Тарковского в раздел комедий, я заставлю тебя смотреть его целиком, — бросила она, не глядя на Нэнси. Робин начала быстро сортировать кассеты. Нэнси невольно зацепилась взглядом за ее руки. На пальцах Робин было несколько серебряных колец. Они тускло поблескивали под резким светом люминесцентных ламп, тихонько постукивая по пластиковым коробкам. Одно кольцо было с черным камнем, другое — просто широкая металлическая полоса. Эти кольца как-то очень подходили ей — немного грубые, странные, привлекающие внимание. — Привет, Уилер, — наконец произнесла Робин, подняв глаза. Ее взгляд скользнул по лицу Нэнси, ни на секунду не задержавшись дольше положенного. — Пришла проведать Харрингтона? — Вроде того, — коротко ответила Нэнси. Она смотрела на Робин и думала о том, как мало она о ней знает. Они вместе сражались против огромного мясного монстра. Робин была частью их маленького, травмированного клуба. Но в школе? В школе Робин была просто девушкой из музыкального класса, которая играла в оркестре и сидела на задних партах, рисуя в тетрадях. Они никогда не разговаривали в коридорах. Робин перехватила еще одну кассету, ее кольца снова звякнули. Она отвернулась к полке, демонстрируя полное отсутствие интереса к разговору Нэнси и Стива. Если это был не Стив, то кто? Нэнси вышла из видеопроката с еще большей головной болью, чем пришла. Ответ пришел к ней через неделю, в пятницу. Выпуск газеты задерживался. Кто-то из младших редакторов напутал с версткой спортивной колонки, и Нэнси пришлось остаться, чтобы переделывать макет вручную. Она сидела в пустом классе журналистики, окруженная обрезками бумаги, клеем и пустыми кофейными чашками. За окном уже давно стемнело. Дождь барабанил по стеклу с монотонной настойчивостью. Когда Нэнси наконец закончила, часы на стене показывали половину седьмого. Школа была мертвенно пустой, за исключением далёких разговоров со стороны крыла искусств. Она собрала рюкзак, выключила свет в кабинете и вышла в коридор. Ей нужно было забрать из шкафчика учебник по испанскому, который она опрометчиво оставила там утром. Ее шаги гулко раздавались в пустом пространстве. Нэнси повернула за угол, в крыло, где находились шкафчики старшеклассников, и внезапно замерла. В дальнем конце коридора, там, где свет от окна падал на линолеум тусклым прямоугольником, стояла фигура. Человек находился ровно напротив шкафчика номер 412. Шкафчика Нэнси. Силуэт был сгорбленным, будто человек пытался что-то протолкнуть в узкую щель вентиляции на дверце. Нэнси инстинктивно подалась вперед. Сердце ускорило ритм. Журналист внутри нее ликовал — она поймала преступника с поличным. — Эй! — крикнула она, ее голос прозвучал слишком громко, разрушив тишину коридора. Фигура резко дернулась. Человек едва не выронил что-то из рук, затем резко отшатнулся от шкафчика, развернулся и, не оглядываясь, почти бегом направился к западному выходу. — Стой! — Нэнси сорвалась с места, ее ботинки заскользили по натертому линолеуму. Она бежала быстро, но человек впереди не сбавлял темп, хотя и запнулся пару раз. Фигура с грохотом скрылась за тяжелой металлической дверью. Нэнси добежала и с силой толкнула дверь на улицу. В лицо ударил холодный ветер с дождем. Улица была пуста, только тусклые фонари освещали мокрый асфальт. Но на секунду, всего на одно короткое мгновение, пока фигура не скрылась за углом школьного здания, Нэнси увидела ее в свете фонаря. Это была девушка. Короткие, светлые, растрепанные волосы, которые трепал ветер. Объемная, старая джинсовая куртка с нашивкой на спине. И самое главное — массивный, угловатый футляр, перекинутый через плечо. Футляр для крупного духового инструмента. Нэнси остановилась под козырьком крыльца, тяжело дыша. Дождь попадал на ее лицо, но она этого не замечала. Труба. Музыкальный класс. Школьный оркестр. В голове щелкнуло. Пазл, который она не могла собрать несколько недель, вдруг сложился в ясную картинку. Робин. Это была Робин Бакли. Нэнси медленно вернулась в здание. Она дошла до своего шкафчика. На этот раз записка не была спрятана внутри — ее просто не успели протолкнуть до конца. Краешек сложенного вдвое листа в клетку торчал из вентиляционной щели. Нэнси вытянула его дрожащими пальцами. Развернула. «Если ты будешь засиживаться над газетой так допоздна, у тебя появятся морщины от стресса :)». Внизу, к бумаге канцелярской скрепкой был прикреплен маленький, немного помятый пакетик с фруктовыми мармеладками. Нэнси прислонилась спиной к соседним шкафчикам, не отрывая взгляда от неровного почерка. Зачем? Этот вопрос бился в ее голове пульсирующим эхом. Зачем Робин — саркастичной, закрытой Робин, которая, казалось, вообще не замечала Нэнси в стенах школы — оставлять ей сладости и писать эти странные, язвительно-милые комментарии? Может быть, Стив все-таки солгал? Может, он каким-то образом уговорил Робин быть его курьером? Но Робин не похожа на человека, который стал бы выполнять глупые поручения Харрингтона. Она бы скорее рассмеялась ему в лицо. Значит, это была инициатива самой Робин. Нэнси опустила взгляд на пакетик с мармеладками. В груди появилось странное чувство. Смесь растерянности и внезапного, острого любопытства. Нэнси любила загадки. А Робин Бакли сейчас казалась ей самой интересной загадкой во всем Хоукинсе. Подойти и спросить напрямую? «Эй, Робин, это ты подкидываешь мне желуди и мармеладки?». Нет. Робин все будет отрицать, отшутится, закроется броней своего сарказма. Нэнси видела, как она общается с людьми — она никого не подпускала близко, кроме Стива. Они встречаются? Возможно. Нэнси аккуратно сложила записку и убрала ее во внутренний карман куртки. Мармеладки отправились туда же.

***

Утро понедельника началось с густого, непроглядного тумана, который окутал Хоукинс, превратив здание старшей школы в расплывчатое серое пятно. Нэнси сидела за рулем своего универсала на школьной парковке, грея озябшие руки о картонный стаканчик с отвратительным кофе с заправки. Она смотрела на входные двери и прокручивала в голове события пятницы. Труда. Темная куртка с нашивками. Светлые волосы. Робин Бакли. Чем больше Нэнси думала об этом на выходных, тем более абсурдной казалась вся ситуация. Она попыталась вспомнить все, что их связывало. И поняла: их не связывало практически ничего. В голове Нэнси летние воспоминания о торговом центре «Старкорт» были полны криков, крови, неонового света и первобытного ужаса перед огромным монстром из плоти. В том хаосе было не до знакомств. Она помнила, как они бежали по техническим коридорам, помнила, как Стив въехал в машину Билли, и помнила девушку в дурацкой матроске, которая почему-то оказалась с ним. Их единственный диалог за все лето состоялся ровно тогда. Нэнси, тяжело дыша и сжимая в руках оружие, смерила незнакомку настороженным взглядом и бросила один-единственный вопрос: «Прости. А ты вообще кто?». Девушка, выглядевшая не менее измотанной и испуганной, ответила с какой-то лёгкой беспечностью: «Я Робин. Я работаю со Стивом». На этом их коммуникация закончилась раз и навсегда. Никаких понимающих взглядов или зарождающейся дружбы. Робин была просто случайной переменной в их безумном уравнении спасения мира. Коллегой Стива. Фоновым персонажем, который чудом выжил вместе с ними и после этого исчез из поля зрения. Так с чего бы вдруг этому человеку, с которым они не обменялись и десятком слов, начать подкидывать в шкафчик Нэнси желуди, мармелад и саркастичные комментарии к статьям? Это не укладывалось у Нэнси в голове. Нэнси сделала последний глоток остывшего кофе, поморщилась и вышла из машины. Ей нужен был план. Как главный редактор газеты, она знала железное правило: чтобы разговорить сложного источника, нельзя идти напролом. Нужно создать иллюзию случайности. Подойти в лоб и спросить: «Зачем ты оставляешь мне записки?» — значило спугнуть Робин навсегда. Первая половина дня прошла в нервном ожидании. Нэнси ловила себя на том, что постоянно вглядывается в лица учеников в коридорах. Школа была разделена на невидимые секторы, и их с Робин орбиты в обычной жизни никогда не пересекались. Нэнси вращалась в кругах отличников, редакции газеты и студенческого совета. Робин же обитала где-то на задворках. Музыкальный класс, дальние парты на уроках, укромные углы за школьными трибунами. Во время большого перерыва Нэнси наконец заметила ее. Робин сидела на широком подоконнике в пустом конце восточного крыла, подальше от шумной столовой. Одно колено она подтянула к груди, на нем покоилась потрепанная книжка в мягкой обложке. В руке она держала надкушенное яблоко. На пальцах снова поблескивали серебряные кольца, которые Нэнси приметила в видеопрокате. Робин выглядела отстраненной и абсолютно погруженной в свои мысли. Нэнси глубоко вдохнула, поправила ремешок сумки на плече и направилась к ней. Шаги звонко раздавались в пустом коридоре, и Робин подняла голову задолго до того, как Нэнси подошла вплотную. Взгляд Робин был цепким, слегка насмешливым и абсолютно нечитаемым. Она не выглядела испуганной или пойманной с поличным. Она смотрела так, будто к ней подошел продавец энциклопедий, которого она не звала. — Привет, — сказала Нэнси, останавливаясь в паре шагов от подоконника. Голос прозвучал чуть выше обычного. Робин медленно опустила книгу. Она окинула Нэнси взглядом с ног до головы, задержавшись на идеально выглаженной блузке. — Уилер, — протянула Робин. Голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой. — Заблудилась? Кабинет студенческого совета в другом крыле. Нэнси внутренне напряглась. Защитная реакция. Робин отстреливалась сарказмом еще до того, как на нее напали. — Нет, я... просто проходила мимо, — Нэнси попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. Журналист внутри нее кричал, что это оглушительный провал. — Решила немного пройтись, в столовой слишком шумно. — Действительно, — Робин откусила яблоко и прожевала, не сводя глаз с Нэнси. В ее взгляде читалось откровенное недоверие. — Здесь действительно тихо. Было. До твоего появления. Повисла неловкая, тяжелая пауза. Нэнси лихорадочно искала тему для разговора. «Эй, классные кольца»? Слишком банально. «Почему ты здесь одна»? Слишком похоже на допрос. — Я видела тебя в пятницу вечером, — неожиданно для самой себя выдала Нэнси. И тут же мысленно ударила себя по лбу. Глаза Робин на долю секунды расширились, рука с яблоком замерла в воздухе. Но она мгновенно взяла себя в руки, и ее лицо снова закрылось непроницаемой броней. — Поразительная наблюдательность для репортера школьной газеты, — хмыкнула она. — Я бываю в разных местах по пятницам. Видеопрокат, школа, дом. Иногда тусуюсь у Стива. Харрингтона. Ну ты знаешь, твой бывший. — В школе. После уроков, — уточнила Нэнси, не сводя с нее глаз. — Ты шла с футляром. Робин прищурилась. — Я играю в оркестре, Уилер. Мы репетируем по пятницам. Это общеизвестный факт, который можно найти в школьном ежегоднике, если тебе вдруг станет скучно. Если это всё, то ты мне мешаешь. Франсуаза Саган сама себя не прочитает. Она демонстративно подняла книгу на французском языке, закрывая лицо. Нэнси стояла столбом еще несколько секунд, чувствуя, как щеки заливает краска от стыда и раздражения. Это было ужасно. Она развернулась и быстро зашагала прочь по коридору, ругая себя за отсутствие такта. Робин Бакли оказалась хуже, чем Нэнси ожидала. Она не просто возвела стену, она окружила ее рвом. Весь вторник Нэнси злилась на себя. Ее попытка сблизиться выглядела жалко и подозрительно. Если Робин и так скрывала свое авторство записок, то теперь она точно заляжет на дно. В среду шкафчик Нэнси был пуст. В четверг — тоже. Никаких желудей, никаких ехидных комментариев к статьям, никаких мармеладок. Тишина. План нужно было срочно менять. Нэнси поняла, что школа — плохая площадка для их общения. Здесь Робин была в глухой обороне. Нужна была нейтральная территория. Место, где Робин вынуждена общаться с людьми, хотя бы по долгу службы, и где Нэнси имела полное право появиться без объяснения причин. Вечером в пятницу Нэнси снова припарковалась у Family Video. Дождь лил как из ведра, размывая огни вывески. Нэнси переждала самую сильную волну, накинула капюшон непромокаемой куртки и перебежала через парковку, с силой толкая стеклянную дверь магазина. Звонок колокольчика прозвучал резко. Внутри было тепло, сухо и пахло все тем же пластиком и пылью. Стива за кассой не было. Зато там была Робин. Она стояла, опираясь локтями на стойку, и задумчиво накручивала на палец спиральный провод от телефонной трубки. Услышав звонок, она подняла голову. В ее глазах промелькнуло удивление, которое тут же сменилось привычным скучающим выражением. — Харрингтон в подсобке, пытается отклеить жвачку от своих любимых белых кроссовок, — сообщила Робин, не дожидаясь вопроса. — Если тебе срочно, могу крикнуть. Но предупреждаю, он сейчас в крайне нестабильном эмоциональном состоянии. — Я не к Стиву, — сказала Нэнси, подходя ближе к стойке. Она стряхнула капли дождя с куртки, стараясь выглядеть максимально расслабленно. — Я пришла за фильмом. Робин медленно выпрямилась. Она оперлась руками о столешницу. Одно из ее колец, то, что с черным камнем, тускло блеснуло в свете неоновой лампы. — Серьезно? — Робин изогнула бровь. — Нэнси Уилер пришла за фильмом в вечер пятницы? А как же написание статей, подготовка к колледжу и поднятие репутации школы? — Решила взять выходной, — Нэнси постаралась, чтобы ее голос звучал непринужденно. Она начала бездумно перебирать пластиковые коробки с возвращенными кассетами, лежащие на краю стойки. — Посоветуешь что-нибудь? Раз уж ты эксперт. Робин хмыкнула. Она склонила голову набок, изучая лицо Нэнси. В этом взгляде было что-то пронзительное, оценивающее, словно она пыталась понять, в чем подвох этой внезапной смены поведения. — Смотря что ты предпочитаешь, Уилер. Если ищешь сопливую романтику, где капитан футбольной команды спасает тихоню, а потом они целуются на фоне заката под дурацкую поп-музыку — это третья полка налево. Стив знает этот раздел наизусть, можешь дождаться его. — Я не хочу сопливую романтику, — твердо ответила Нэнси, поднимая взгляд и встречаясь с глазами Робин. Они оказались неожиданно светлыми вблизи. — Я хочу чего-нибудь нового. Например то, что смотришь ты. Повисла тишина. Робин перестала крутить телефонный провод. Она медленно моргнула, словно переваривая услышанное, и ее маска безразличия дала крошечную трещину. — То, что смотрю я, — медленно повторила она, и в ее голосе проскользнула едва уловимая растерянность. — Ты уверена? Мои вкусы обычно описывают словами «странно», «скучно» и «почему мы смотрим на этот черно-белый кадр уже двадцать минут». — Я рискну, — Нэнси чуть заметно улыбнулась. Это была ее первая искренняя улыбка за весь этот странный диалог. Робин на мгновение отвела взгляд, поджав губы. Она постучала пальцами по пластиковой поверхности кассы, кольца издали тихий, ритмичный звук. Затем она развернулась, подошла к стеллажу позади себя, предназначенному для «неформатного» кино, которое Стив обычно прятал подальше с глаз долой, и вытащила потертую коробку. Она положила кассету перед Нэнси на стойку. «Скрытая крепость». Режиссер Акира Куросава. — Никаких поцелуев на закате. Субтитры. Много грязи, злых самураев и очень странного японского юмора. Если уснешь на первой половине, я не верну тебе деньги за прокат, — предупредила Робин, снова напуская на себя строгий вид. Нэнси взяла коробку. Она была тяжелой. Нэнси понятия не имела, кто такой Куросава, и перспектива читать субтитры два часа в одиночестве не вызывала восторга. Но это был прорыв. Робин только что поделилась с ней чем-то личным, впустила ее на миллиметр в свое пространство. — Договорились, — сказала Нэнси, доставая из кошелька несколько смятых купюр. Она отдала деньги. Их пальцы на секунду соприкоснулись, когда Робин забирала банкноты. У Робин были холодные руки, с чуть шершавой, огрубевшей кожей на подушечках пальцев — наверное, от постоянной игры на инструментах. Пробивая чек, Робин молчала. Нэнси тоже не проронила ни слова, понимая, что лимит удачи на сегодня исчерпан. Она забрала кассету, спрятала ее в сумку и поправила капюшон. — Спасибо, Робин. Робин не подняла глаз от кассового аппарата, с грохотом задвигая ящик с мелочью. — Приятного просмотра, Уилер. Нэнси вышла на улицу. Дождь немного утих, превратившись в мелкую морось. Она села в машину, бросила кассету на соседнее сиденье и глубоко, с облегчением выдохнула. Диалог снова вышел колючим, но в этот раз Нэнси не чувствовала себя проигравшей. Она включила зажигание, дворники со скрипом смахнули воду со стекла. Начинать общение с Робин Бакли было все равно что пытаться приручить дикого, пугливого зверя. Одно неверное движение, слишком резкий шаг — и она выпустит когти или сбежит в лес. Нужно было бесконечное терпение. И Нэнси была готова проявить его. В понедельник перед обедом Нэнси подошла к своему шкафчику в школе с привычным чувством легкого волнения, которое она пыталась подавить. Она прокрутила код: вправо, влево, вправо. Дверца скрипнула и открылась. На верхней полке, придавленный тяжелым учебником по физике, лежал маленький бумажный журавлик, аккуратно сложенный из страницы какой-то старой газеты. Нэнси осторожно взяла его в руки, чувствуя, как сердце делает радостный кувырок. На одном из бумажных крыльев был знакомый неровный, торопливый почерк. «Твой свитер подозрительно напоминает ковер в кабинете директора. Сними это немедленно, пока у меня не пошла кровь из глаз.». Нэнси прочитала записку дважды. Затем опустила взгляд на свой бордовый свитер с ромбами. Она тихо рассмеялась, прямо там, посреди шумного утреннего коридора, ловя на себе удивленные взгляды проходящих мимо учеников. Журавлик отправился во внутренний карман куртки, туда же, где уже лежал желудь.

***

Остаток понедельника Нэнси провела в состоянии странного, звенящего напряжения. Бумажный журавлик, спрятанный во внутреннем кармане куртки, казался почти осязаемым, словно он излучал собственное тепло. Сидя на уроке истории, она то и дело ловила себя на том, что совершенно не слушает мистера Уайта, а вместо этого прокручивает в голове короткий текст записки. Робин назвала ее свитер «ковром из кабинета директора». Это было грубо. И это было... абсолютно точно. Нэнси действительно купила этот бордовый свитер с ромбами в порыве какого-то необъяснимого желания выглядеть взрослее и серьезнее, но в глубине души всегда подозревала, что он старит ее лет на десять. То, что Робин заметила это, то, что она вообще обращала внимание на то, во что одета Нэнси Уилер, выбивало почву из-под ног. Во вторник вечером, когда Майк наконец-то ушел к Дастину на очередную партию в D&D, а родители устроились в гостиной перед телевизором, Нэнси спустилась в подвал. Здесь было прохладно и пахло сыростью. Она включила старый пузатый телевизор, который они спустили сюда год назад, и достала из рюкзака тяжелую черную коробку с кассетой. «Скрытая крепость». Нэнси вставила кассету в видеомагнитофон. Механизм глухо лязгнул, проглатывая пластик. Экран на мгновение вспыхнул белым шумом, а затем сменился зернистыми, черно-белыми кадрами. Она уселась на старый диван, подтянув колени к подбородку, и приготовилась к худшему. Нэнси ожидала заумного, невыносимо медленного артхауса, под который она уснет через двадцать минут. Первые полчаса она действительно боролась с желанием нажать на паузу. Два оборванных крестьянина брели по пустыне, постоянно ругались, ныли и вели себя максимально жалко. Это раздражало. Но затем сюжет начал раскручиваться. Появился суровый генерал, появилась принцесса, скрывающая свою личность, и началось долгое, изматывающее путешествие по враждебной территории. Нэнси поймала себя на том, что перестала отвлекаться на часы. Она читала белые строчки субтитров, вслушиваясь в резкую, эмоциональную японскую речь, и неожиданно для себя втягивалась в происходящее. В этом фильме не было лоска. Не было красивых, прилизанных героев, которые одним взмахом меча побеждали армию врагов, чтобы в конце поцеловаться на фоне заходящего солнца. Здесь была грязь, жадность, усталость и постоянный страх разоблачения. Принцесса Юки не была беспомощной девой в беде. Она была резкой, упрямой и скрывала свою уязвимость за маской высокомерия и холода. Смотря на экран, в тусклом свете подвала, Нэнси вдруг подумала о Робин. О ее колючем сарказме, о глухой обороне, которую она выстраивала вокруг себя. О том, как она стояла за кассой Family Video, прячась за дурацкой жилеткой и стеной из кассет, отпугивая любого, кто пытался подойти слишком близко. Было ли это просто совпадением, что Робин дала ей именно этот фильм? Историю о людях, которые вынуждены скрывать свою истинную сущность, чтобы выжить? Когда по экрану поползли финальные титры, Нэнси не чувствовала разочарования. Развязка не была идеальной или сказочной. Это не был притворный, приторный хэппи-энд, где все жили долго и счастливо. Это был финал, в котором герои просто выжили, заплатив свою цену, и пошли дальше. И в этой суровой реалистичности было гораздо больше честности, чем в любой голливудской мелодраме. Нэнси нажала кнопку перемотки. Магнитофон загудел, сматывая пленку на начало. Проверка от Робин была пройдена. Теперь оставалось самое сложное — вернуть кассету и посмотреть Робин в глаза. В среду Нэнси тщательно выбирала одежду. Она перерыла весь шкаф, отбросив в сторону не только злосчастный бордовый свитер, но и все блузки с рюшами, строгие юбки и пастельные кардиганы. В итоге она остановилась на простых светло-голубых джинсах и объемной, темно-синей толстовке с капюшоном, которую пару раз, и то дома. Это было совершенно не в стиле правильной Нэнси Уилер, отличницы и редактора газеты. После уроков она снова поехала к прокату. Осень окончательно вступила в свои права — небо было затянуто плотной серой пеленой, ветер гонял по парковке обрывки газет и сухие листья. Колокольчик на двери Family Video звякнул, возвещая о ее приходе. Сегодня в магазине было людно. Возле стеллажа с новинками спорили двое подростков, у стойки переминалась с ноги на ногу пожилая женщина, а за кассой... за кассой стоял Стив Харрингтон собственной персоной. Он активно жестикулировал, объясняя женщине, почему они не могут вернуть ей деньги за кассету, которую ее внук случайно облил соком. — Мэм, я все понимаю, правда, — говорил Стив, используя свой самый обаятельный, но слегка уставший тон. — Но пленка испорчена. Мы не можем сдавать в прокат фильм, где половину времени на экране просто серый шум. Правила магазина, я ничего не могу с этим поделать. Нэнси остановилась у входа, чувствуя укол разочарования. Она не видела Робин. План по возврату кассеты предполагал короткий, наверняка острый диалог один на один, а не светскую беседу со Стивом. Она медленно пошла вдоль стеллажей с ужасами, делая вид, что изучает обложки. Краем глаза она наблюдала за кассой. Женщина наконец сдалась, пробормотала что-то нелестное о современной молодежи и вышла из магазина. Стив со вздохом откинул челку со лба и оперся руками о стойку. И тут из подсобки появилась она. Робин несла в руках картонную коробку, доверху набитую сданными кассетами. Она поставила ее на край стойки с громким стуком, заставив Стива вздрогнуть. — Харрингтон, если ты еще раз пустишь миссис Глик к стенду с семейными комедиями, я уволюсь, — мрачно заявила Робин, вытирая руки о джинсы. — Она опять перепутала коробки. У нас теперь «Инопланетянин» лежит в коробке от «Техасской резни бензопилой». Представь лица детей, которые решат посмотреть фильм про милого пришельца в пятницу вечером. — Я не могу контролировать каждого сумасшедшего в этом городе, Робин, — огрызнулся Стив, но без особой злобы. Нэнси глубоко вдохнула, поправила капюшон толстовки и вышла из-за стеллажей. — Привет, — сказала она, подходя к стойке. Стив оживился. — О, Нэнс! Привет. Какими судьбами? Решила взять что-то нормальное на выходные? А то в прошлый раз ты сбежала с каким-то старым японским артхаусом. Я до сих пор не понимаю, зачем Кит вообще держит это старье на полках. Робин, которая до этого момента разбирала коробку, замерла. Она медленно подняла голову. Ее взгляд скользнул по Нэнси, задержался на мешковатой толстовке, и на секунду в ее глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Но маска безразличия тут же вернулась на место. — Я пришла вернуть кассету, — Нэнси достала из рюкзака черную пластиковую коробку и положила ее на стойку. Точно между Стивом и Робин. Стив потянулся к коробке, но Робин оказалась быстрее. Ее рука с растопыренными пальцами легла поверх пластика. Серебряное кольцо с черным камнем на указательном пальце глухо стукнуло о коробку. — Я займусь, Стив, — сказала Робин, не глядя на него. — Иди, проверь раздел боевиков. Там опять кто-то сдвинул все кассеты со Сталлоне на полку к Шварценеггеру. У Кита будет инфаркт, если ты это не исправишь. Стив закатил глаза, пробормотал что-то про «отсутствие уважения» и поплелся вглубь зала. Они остались вдвоем. Робин медленно придвинула коробку к себе. Она опустила взгляд на наклейку с названием фильма, затем снова посмотрела на Нэнси. Вблизи Нэнси могла разглядеть крошечные золотистые крапинки в ее радужке. — Уилер, — протянула Робин своим обычным, чуть хрипловатым тоном. — Принесла ее обратно, осознав, что субтитры — это слишком сложное испытание для тебя? Нэнси не отвела взгляд. Она мысленно приказала себе не тушеваться. Эта игра требовала твердости. — Я посмотрела ее от начала и до конца, — спокойно ответила Нэнси, опираясь локтями о стойку, копируя позу самой Робин. — И, к твоему сведению, я читаю достаточно быстро. Я главный редактор газеты. Робин изогнула бровь. Ее пальцы, украшенные кольцами, начали медленно, ритмично отбивать дробь по пластиковой коробке. Этот звук почему-то заставлял сердце Нэнси биться немного быстрее. — Правда? — голос Робин стал тише, приобретя легкие, провокационные нотки. — Тогда скажи мне, главный редактор газеты, как звали двух крестьян, которые весь фильм раздражали всех своим нытьем? Это была проверка. Прямая и наглая. Робин была уверена, что Нэнси просто пролистала фильм на перемотке. Но Нэнси была готова. — Тахэй и Матасити, — без запинки ответила Нэнси. Она видела, как рука Робин на секунду замерла. Дробь колец прекратилась. — И они не просто раздражали всех своим нытьем. Они были единственными, кто реагировал на происходящее как нормальные, напуганные люди, которые просто хотят получить немного золота и не умереть. В отличие от генерала Макабэ, который был готов пожертвовать кем угодно ради своей так называемой чести. Повисла абсолютная тишина. До Нэнси доносился лишь приглушенный голос Стива из глубины зала, ворвавшего в пустоту про неправильную расстановку боевиков. Робин смотрела на нее. В ее взгляде больше не было насмешки. Там было что-то другое. Острое, изучающее внимание. Она смотрела на Нэнси так, словно видела ее впервые в жизни. Словно привычный образ заносчивой отличницы только что дал серьезную трещину, обнажив под собой кого-то совершенно незнакомого. — Генерал делал то, что должен был, — наконец медленно произнесла Робин, словно пробуя слова на вкус. — Он защищал принцессу. — Он защищал идею, — парировала Нэнси, чувствуя, как внутри разгорается азарт. Ей нравилось с ней спорить. Нравилось это напряжение между ними. — Принцесса Юки была для него лишь символом власти. Ему было плевать на ее чувства. И она это знала. Поэтому она была такой колючей. Это был ее способ защиты. Последние слова повисли в воздухе тяжелым, многозначительным эхом. Нэнси сказала это о героине фильма, но обе они прекрасно понимали, что речь сейчас шла не только о японской принцессе из шестнадцатого века. Робин чуть прищурилась. Она медленно убрала руку с коробки и скрестила руки на груди. — Неожиданно глубокий психоанализ для человека, который пишет статьи про школьные парковки, — голос Робин звучал ровно, но в нем уже не было того льда, что в их прошлую встречу. Это было больше похоже на признание поражения. Очень маленького, незначительного, но поражения. — Люди полны сюрпризов, — Нэнси пожала плечами, стараясь выглядеть невозмутимо. Робин хмыкнула. Она взяла кассету, открыла коробку, проверяя, перемотана ли пленка на начало, и только после этого пробила возврат на кассовом аппарате. — Значит, не уснула, — констатировала она, закрывая ящик с глухим стуком. — Ладно, Уилер. Один ноль в твою пользу. Твоя психика оказалась крепче, чем я думала. — Спасибо, — Нэнси чуть заметно улыбнулась. Она сделала шаг назад от стойки, собираясь уходить, но потом остановилась. Это был идеальный момент. Момент, ради которого она пришла. Она посмотрела Робин прямо в глаза и, понизив голос так, чтобы слышала только она, произнесла: — Кстати, свитер с ромбами я решила пока не носить. Ты была права. Он действительно похож на ковер из кабинета директора. Глаза Робин расширились. На долю секунды, на одно крошечное, почти неуловимое мгновение, ее броня дала сбой. Рот слегка приоткрылся, а губы дрогнули, грозясь растянуться в настоящей, искренней улыбке. Она поспешно отвернулась, делая вид, что ей срочно нужно переставить стопку журналов на стойке, но Нэнси успела заметить, как кончики ее ушей предательски покраснели. — Я... я не понимаю, о чем ты, — пробормотала Робин, не поворачиваясь. Ее голос впервые прозвучал неуверенно. Нэнси не стала ее добивать. Она просто констатировала факт. Нэнси развернулась и пошла к выходу. Звон колокольчика на двери показался ей самым приятным звуком за весь день. Выйдя на холодную улицу, Нэнси глубоко вдохнула влажный осенний воздух. Сердце колотилось где-то в горле. Она показала Робин, что знает о записках, но не стала поднимать из этого скандал или требовать объяснений. Она приняла правила игры.