Записка и желудь

Четверг начался с того, что Нэнси проснулась за десять минут до будильника. Она лежала в темноте своей комнаты, слушая, как ветер бьется в оконное стекло, и чувствовала странную, покалывающую бодрость. Вчерашний вечер в видеопрокате постоянно прокручивался в ее голове, как заезженная пластинка. Припарковав машину у школы, Нэнси поймала себя на том, что идет по коридору чуть быстрее обычного. Она кивала знакомым, машинально улыбалась в ответ на чьи-то шутки, но все ее внимание было сфокусировано на металлической дверце с номером 412. Три поворота диска. Щелчок. Нэнси потянула дверцу на себя и затаила дыхание. Сначала ей показалось, что полка пуста. Там лежали только учебники, запасная ручка и давно забытая резинка для волос. Разочарование, холодное и тяжелое, начало расползаться в груди. Значит, Робин отступила. Значит, прямота Нэнси разрушила ту хрупкую, странную дистанцию, которая позволяла ей оставлять послания. Но затем Нэнси опустила взгляд чуть ниже, на стопку тетрадей. Между тетрадью по тригонометрии и блокнотом для заметок торчал уголок прозрачного пластика. Нэнси быстро оглянулась. Коридор был заполнен школьниками, но никому не было до нее дела. Она вытянула предмет. Это была стандартная аудиокассета. Без заводской упаковки, без вкладыша с названием группы. Только прозрачный пластиковый футляр и сама кассета с наклеенным куском белого пластыря. На пластыре знакомым неровным, торопливым почерком было выведено: «Для ушей, привыкших к скуке». Под кассетой лежал сложенный вдвое тетрадный лист. Нэнси развернула его. «Признаю, Уилер. Ты не так уж плоха. Но раз уже мы выяснили, что твоя психика способна выдержать японских самураев, давай проверим твои барабанные перепонки. P.S. Свитер можешь не сжигать, оставь для Хэллоуина». Нэнси перечитала записку. Уголки ее губ неумолимо поползли вверх, складываясь в широкую, совершенно неконтролируемую улыбку. Она спрятала кассету в сумку. Робин не закрылась. Она сделала ответный ход. И этот ход был гораздо более личным, чем японский фильм из дальнего угла видеопроката. Микстейп — это ее заявление. Это попытка сказать что-то, для чего не хватает смелости подобрать слова. Остаток учебного дня тянулся невыносимо медленно. Нэнси чувствовала себя так, словно сидела на иголках. Ей хотелось сбежать с химии, запереться в машине и включить магнитолу. Во время большого перерыва она специально прошла мимо кабинета музыки, надеясь хотя бы мельком увидеть Робин, но дверь была закрыта, а из-за нее не доносилось ни звука. Только после уроков, когда основная масса учеников хлынула к выходу, Нэнси наконец добралась до редакции школьной газеты. Сегодня у редакции был выходной. Она бросила сумку на стул, достала из ящика стола старый, потрепанный кассетный плеер, который редакция использовала для расшифровки интервью, и надела громоздкие наушники с поролоновыми амбушюрами. Щелчок. Кассета внутри. Кнопка «Play». Первые несколько секунд в наушниках стоял только тихое шипение пленки. А затем на Нэнси обрушился звук. Это не была поп-музыка, которую крутили по местному радио. Это не был классический рок, который слушал Джонатан. Это было нечто резкое, ритмичное и немного хаотичное. Густая, пульсирующая бас-гитара, быстрый, почти агрессивный ритм ударных и вокал. Глубокий, отстраненный, словно поющий откуда-то из-под воды. Нэнси понадобилось несколько минут, чтобы привыкнуть к звучанию. Музыка казалась колючей, как и сама Робин, но под этой агрессивной оболочкой скрывалась сложная, завораживающая мелодия. Песни сменяли друг друга, не оставляя пауз. От мрачного пост-панка до странных, ломаных джазовых композиций с солирующей трубой. Нэнси сидела за столом, подперев голову рукой, и просто слушала. Она пыталась представить, как Робин сидит в своей комнате вечером, переписывая эти треки на кассету, тщательно выверяя порядок, рассчитывая хронометраж. На середине третьей песни, чего-то очень быстрого, с искаженным гитарным сопровождением, Нэнси почувствовала, что за ней наблюдают. Она резко обернулась, стянув наушники на шею. В дверном проеме кабинета редакции, прислонившись плечом к косяку, стояла Робин Бакли. На ней была неизменная джинсовая куртка с нашивками, светлые волосы находились в привычном состоянии творческого беспорядка, а через плечо был перекинут тяжелый футляр. Она выглядела расслабленной, но Нэнси заметила напряжение в линии ее плеч. Пальцы Робин нервно отбивали беззвучный ритм по пластиковому ремешку футляра. Серебряные кольца тускло блестели в свете пыльных окон. — Оглохнешь, Уилер, — констатировала Робин, делая шаг в кабинет. Ее голос звучал ровно, но в нем слышалась легкая, едва уловимая хрипотца. — Если твои перепонки лопнут, ты не сможешь брать интервью у очередного скучного придурка. Нэнси не отвела взгляд. Она выключила плеер, и тишина в редакции вдруг показалась оглушительной. — Как мило, что ты переживаешь, — Нэнси откинулась на спинку стула. — Хотя признаю, это... специфический выбор. Это что, The Clash? Робин фыркнула, проходя вглубь комнаты. Она остановилась возле соседнего стола, заваленного старыми черновиками, и провела пальцем по деревянной поверхности, стирая невидимую пыль. — Joy Division, — поправила она с ноткой снисходительного превосходства. — The Clash — это для тех, кто хочет казаться бунтарем, но все равно возвращается домой к маминому ужину ровно в шесть. — А Joy Division для кого? — спросила Нэнси, не поддаваясь на провокацию. — Для тех, кто предпочитает ужинать в одиночестве и думать о том, насколько бессмысленно человеческое существование, — Робин криво усмехнулась, но ее глаза оставались серьезными. Она наконец посмотрела прямо на Нэнси. — Ну и как тебе? Только честно. Если скажешь, что это «миленько», я заберу кассету обратно и больше с тобой не заговорю. Нэнси прекрасно понимала, что Робин ее проверяла. Робин дала ей в руки гранату без чеки и теперь смотрела, как она будет с ней обращаться. Нэнси задумчиво покрутила в руках наушники. — Это не «миленько», — медленно начала она, подбирая слова. Журналист в ней требовал точности. — Это... громко. И немного депрессивно. Бас звучит так, будто кто-то запер тебя в подвале. Но там, на третьем треке, был духовой инструмент. Труба? Робин чуть приподняла брови, явно не ожидая такого детального разбора. — Саксофон, — поправила она, и в ее голосе проскользнула тень искреннего интереса. — X-Ray Spex. Группа, где вокалистка носит брекеты на сцене и кричит так, словно ей отрывают конечности. — Мне понравилось то, как саксофон ломает весь ритм песни, — продолжила Нэнси. — Он появляется там, где его совсем не ждешь, и звучит не в такт, но при этом собирает всю мелодию воедино. Это странно, но... цепляет. Повисла пауза. Робин смотрела на нее, слегка приоткрыв рот, словно Нэнси только что заговорила с ней на латыни. Она медленно перенесла вес с одной ноги на другую. Ее правая рука легла на край стола. Большим пальцем она начала методично, раз за разом, прокручивать широкое серебряное кольцо на указательном пальце. Металл терся о кожу. — Саксофон ломает ритм... — повторила Робин тише, словно проговаривая эту мысль для самой себя. — Пожалуй в этом и есть смысл. Нэнси подалась вперед, опираясь локтями о свой стол. Дистанция между ними была пара метров, но казалось, что воздух между ними можно резать ножом. Это было напряжение двух людей, которые осторожно, шаг за шагом, ступают на заминированную территорию чужого доверия. — Значит, японское кино и депрессивная музыка, — Нэнси чуть склонила голову набок. — Пытаешься спугнуть меня, Бакли? Проверяешь, на каком этапе "правильная девочка" сдастся и убежит обратно к своим понятным, скучным статьям? Робин усмехнулась, но улыбка не коснулась ее глаз. Она перестала крутить кольцо и скрестила руки на груди, принимая свою защитную позу. — Просто устанавливаю границы, Уилер. Если мы собираемся... обмениваться культурным опытом, я должна быть уверена, что ты не упадешь в обморок от слишком громкого звука. — Я сражалась с монстром, который собрался из расплавленных крыс и человеческих тел. Я стреляла в машину, которая неслась прямо на меня на бешеной скорости, — спокойно напомнила Нэнси. — Думаю, я смогу пережить плохой звук на твоей кассете. Упоминание лета заставило Робин на секунду замереть. Воспоминания о «Старкорте» были той невидимой нитью, которая, связывала их с самого начала, просто ни одна из них до сих пор за нее не дергала. Робин отвела взгляд, посмотрев в окно на серый осенний двор. — Справедливо, — тихо признала она. — Монстр из плоти бьет плохой звук. Она тяжело вздохнула и оттолкнулась от стола, поправляя ремень футляра на плече. — Ладно, Мис Главный редактор. Мне пора на репетицию, иначе мистер Клэнси заставит меня чистить мундштуки всему оркестру. Дослушай кассету. Если на стороне «Б» у тебя не пойдет кровь из ушей, можешь оставить ее себе. — А если пойдет? — Нэнси не смогла сдержать легкой, провокационной улыбки. Робин остановилась в дверях и обернулась. В ее светлых глазах плясали искорки, которые Нэнси впервые заметила еще в Family Video. — Тогда просто верни ее в шкафчик. И мы сделаем вид, что этого разговора никогда не было. Она развернулась и пошла по коридору. Ее шаги, уверенные и тяжелые, эхом отдавались в пустующей школы. Нэнси проводила ее взглядом, пока спина в джинсовой куртке не скрылась за дверью. Оставшись одна, Нэнси глубоко выдохнула, словно только что пробежала стометровку. Сердце колотилось о ребра ровно, но слишком быстро. Она посмотрела на черный пластиковый плеер на столе. Разговор длился от силы минут пять, но он вымотал ее больше, чем всё, что произошло сегодня до это. Они не обсуждали записки напрямую. Они не говорили о том, почему Робин вообще начала их писать. Они общались намеками, музыкой и сарказмом. Но это был разговор. Без Стива на фоне, без попыток сбежать или спрятаться за хамством. Робин сама пришла в редакцию. Она искала повод поговорить. Нэнси снова надела наушники и нажала на кнопку воспроизведения. Она просто сидела, накручивая на палец провод, и думала о том, как Робин крутила свое кольцо. Это был жест нервозности. Жест человека, который не привык открываться и чувствует себя неуютно, когда кто-то пытается заглянуть внутрь. Нэнси улыбнулась своим мыслям. Пора поднимать ставки. Нэнси Уилер никогда не любила оставаться в долгу. Ей тоже было что сказать.

***

В субботу утром дом Уилеров был погружен в привычную, ленивую тишину выходного дня. Родители уехали в супермаркет, Майк спал, запершись в своей комнате после затяжной ночной кампании в «Подземелья и Драконы». Нэнси стояла посреди спальни. В углу, рядом с проигрывателем, громоздился тяжелый ящик, доверху забитый виниловыми пластинками. Именно они ей и были нужны. Нэнси опустилась на колени на потертый ковер и принялась методично перебирать конверты. Если она хотела ответить на вызов Робин, ей требовалось нечто, что показало бы: она не просто отличница в розовой одежде, которая слушает только то, что крутят по местному радио. Ее пальцы скользили по картонным ребрам пластинок. The Clash, The Smiths... Все это было слишком предсказуемо. Это была территория Робин. Нэнси же хотела перетянуть ее на свою. Ей нужна была музыка с таким же надрывом, но более мелодичная. То, что скрывало за собой больше, чем просто агрессию. Она вытащила альбом Siouxsie and the Banshees. Мрачная обложка, густой макияж солистки. То, что нужно для начала. Затем ее взгляд зацепился за The Pretenders. Девушка на обложке смотрела в объектив с холодным, уверенным вызовом. Нэнси сразу поняла: эта песня обязательно должна быть на кассете. Немного ранней Blondie — не попсовые хиты, которые крутили на школьных дискотеках, а их ранние, грязные треки из нью-йоркских клубов. И, наконец, Fleetwood Mac. Не для ритма, а для того густого, обволакивающего напряжения, которое сквозило в каждой строчке альбома «Rumours». Процесс записи занял весь вечер субботы и половину воскресенья. Нэнси сидела на полу в своей комнате, скрестив ноги. Перед ней стоял двухкассетный магнитофон. Процесс требовал ювелирной точности: нужно было одновременно нажать кнопки записи и воспроизведения, вовремя остановить пленку, чтобы треки не накладывались друг на друга, и постоянно следить за хронометражем. В какой-то момент ленту зажевало, и Нэнси пришлось аккуратно, с замиранием сердца, вытягивать блестящую коричневую полоску из механизма и сматывать ее обратно с помощью обычного карандаша. Она чувствовала себя так, словно собирала сложный механизм. Каждая песня была тщательно выверена. Если кассета Робин была хаотичным, колючим нападением, то кассета Нэнси должна была стать структурированным, элегантным ответом. Когда запись была закончена, Нэнси откинулась спиной на кровать, сжимая в руке прозрачный пластиковый футляр. Она вложила внутрь тетрадный лист в клетку. Нэнси вырезала из плотного картона аккуратный прямоугольник для обложки и черным маркером, своим ровным почерком написала: «Сторона А. Для тех, кто считает, что монополия на хороший вкус принадлежит только людям в дурацких жилетках из видеопроката». А внутри, на сложенном листе, добавила: «Ты была права, японские самураи воспитывают характер. Но иногда хороший бас делает это лучше. P.S. Твой саксофон был неплох, но попробуй пережить гитарное соло на четвертом треке. Уилер». В понедельник Нэнси пришла в школу с твердым намерением сделать ответный ход. Проблема заключалась в логистике. Робин знала номер и код шкафчика Нэнси — как она это выяснила, до сих пор оставалось загадкой, которую еще предстояло разгадать. Нэнси же понятия не имела, где находится шкафчик Робин. В школе было больше тысячи учеников, и проверять каждый металлический ящик было безумием. Отдать кассету лично в руки? Слишком в лоб. Это разрушит всю интригу, весь этот невидимый танец, который они вели уже несколько недель. Ей нужно было найти точку, где Робин оставляла свои вещи без присмотра.

***

На большой перемене Нэнси не пошла в столовую. Она купила банку газировки в автомате и направилась в северное крыло, где располагались кабинеты искусств и музыки. Коридоры здесь были шире, пахло масляными красками из художественного класса и канифолью. Из-за закрытых дверей актового зала доносились нестройные звуки настраиваемых инструментов — школьный оркестр готовился к репетиции. Нэнси медленно шла вдоль стены, прислушиваясь. Сердце предательски билось где-то в горле. Она чувствовала себя воришкой. Возле двери с табличкой «Инвентарь / Духовые инструменты» она остановилась. Дверь была приоткрыта. Внутри никого не было, только ряды громоздких черных футляров на металлических стеллажах. А на спинке одного из стульев у входа висела она. Потертая, тёмно-серая джинсовая куртка. Та самая, в которой ходила Робин. Нэнси впервые выдался шанс разглядеть нашивки с куртки поближе. Жаль, что ее сердце колотилось как сумасшедшее, не давая возможности поддаться этому соблазну. Нэнси оглянулась. Коридор был пуст. У нее было от силы секунд десять. От куртки слабо пахло уличной прохладой и чем-то неуловимо металлическим. Нэнси вытащила кассету из кармана своей юбки, нащупала глубокий внутренний карман джинсовки и опустила пластиковую коробку на самое дно. Дело было сделано. Она так же быстро вышла в коридор, развернулась на каблуках и почти бегом направилась в сторону редакции, чувствуя, как горят щеки. Адреналин пульсировал в висках. Весь вторник Нэнси ждала реакции. Она вздрагивала от каждого хлопка дверцы шкафчика в коридоре, надеясь найти внутри новую записку или комментарий. Но ее ящик оставался девственно пустым. На уроках, где их пути с Робин всё же пересекались, Бакли выглядела абсолютно невозмутимой. Она сидела на своей привычной задней парте, чиркала ручкой в тетради и даже не смотрела в сторону Уилер.

***

К вечеру среды неизвестность стала раздражающей. Нэнси села в свой универсал и решительно повернула ключ зажигания. Машина послушно зарычала. Дождь, не прекращавшийся со вчерашнего дня, монотонно стучал по крыше. Нэнси вдавила педаль газа, направляясь к Family Video. Она не стала придумывать предлоги. Никаких возвратов кассет, никаких поисков нового артхауса. Когда Нэнси вошла в магазин, внутри было почти пусто. Только парень в мокрой ветровке выбирал что-то у стенда с комедиями. За кассой никого не было. Нэнси подошла к стойке и остановилась. Тишину нарушал только гул неоновых ламп на потолке и тихая музыка, доносившаяся из маленького радиоприемника, спрятанного где-то под прилавком. Нэнси прислушалась. Это была не обычная попса, которую так любил включать Стив. Это была бас-гитара. Густая, ритмичная, с резкими переходами. Следом вступил женский голос — низкий, с хрипотцой, поющий с вызовом и надрывом. Siouxsie and the Banshees. Второй трек с ее кассеты. Дверь подсобки со скрипом открылась, и из нее вышла Робин. В руках она держала стопку картонных рекламных стендов. Увидев Нэнси у кассы, она замерла. Несколько долгих секунд они просто смотрели друг на друга под мрачные завывания из динамиков. Робин медленно подошла к кассе и с глухим стуком бросила картон на столешницу. Она оперлась обеими руками о прилавок, наклонилась чуть вперед и смерила Нэнси долгим, оценивающим взглядом. — Fleetwood Mac, Уилер? — голос Робин прозвучал низко, почти вкрадчиво. — Я ждала Мадонну. Или, на худой конец, саундтрек к какому-нибудь фильму про танцы. Нэнси почувствовала, как уголки ее губ неумолимо ползут вверх. Она облокотилась о стойку, копируя позу Робин. — Чтож, ты много не знаешь обо мне, Бакли. Как я могла ударить в грязь лицом после твоих депрессивных предпочтений? Робин чуть прищурилась. Она подняла правую руку. На указательном пальце снова поблескивало серебряное кольцо с черным камнем. Большим пальцем Робин начала медленно, методично прокручивать его. — Пробраться в комнату с инвентарем... — Робин качнула головой, и в ее тоне скользнуло нечто похожее на неохотное уважение. — Тебе повезло, Уилер. Клэнси запирает ее на ключ ровно со звонком. Рискованно для главного редактора газеты. Если бы тебя поймали, ты бы до конца семестра отскребала жвачки от стульев в актовом зале. — Журналистское расследование требует полевой работы, — невозмутимо ответила Нэнси. Сердце билось быстро, но снаружи она оставалась абсолютно спокойной. — К тому же, мне нужно было убедиться, что посылка дойдет лично в руки. Да и оставлять ее в шкафчике было бы слишком... банально. Робин фыркнула. Она перестала крутить кольцо и скрестила руки на груди. — Значит, решила поиграть на моем поле? — Робин чуть склонила голову набок. — Столько усилий ради того, чтобы доказать девчонке из оркестра, что ты не так проста, как кажешься. Я польщена, Уилер. Честно. — Ты первая начала эту игру с записками и желудями, Робин, — Нэнси произнесла ее имя мягко, но уверенно, заглядывая прямо в светлые глаза напротив. — Не жалуйся теперь, что я решила выучить правила. На мгновение в магазине повисла тишина, перекрываемая только гитарным проигрышем из старенького магнитофона. Робин отвела взгляд. На ее губах промелькнула слабая, едва заметная тень настоящей улыбки, которую она тут же попыталась спрятать, поджав губы. Она признала это. Робин начала эту дурацкую игру, и Нэнси не стала отступать. — Я не жалуюсь. Я констатирую факты, — пробормотала Робин, снова глядя на Нэнси. — И факт в том, что твой самодельный картонный вкладыш — это оскорбление эстетики. Маркер размазался по всей поверхности. — Учту при записи следующего альбома, — Нэнси не сдавалась. — Так что с музыкой? Робин тяжело вздохнула, поправила жилетку и потянулась под прилавок. Она достала кассету Нэнси, перевернула ее в руках и ловко, одним движением пальца, подцепила пластиковую крышку. Она посмотрела на Нэнси исподлобья. — Сторона «А» была... приемлемой, — выдавила из себя Робин, но было понятно, что она сдерживается в своем высказывании. Для Нэнси ее слово «приемлемо» было равносильно овациям. Теплое чувство победы расплылось в груди. — Рада слышать. Робин вставила кассету обратно в магнитофон, перевернув ее другой стороной, и нажала кнопку воспроизведения. — Посмотрим, что ты записала на сторону «Б», — сказала Робин, опираясь спиной о стеллаж позади кассы. — Знаешь, Уилер... я все еще жду подвоха. Жду, когда из динамиков заиграет Синди Лопер и ты скажешь, что вся эта мрачность была грандиозной шуткой. — Синди Лопер осталась на стороне «В», — спокойно ответила Нэнси, наблюдая за тем, как Робин расслабляет плечи. — Тебе придется смириться с тем, что мой музыкальный вкус немного шире, чем меню школьной столовой. Из динамиков полились первые, резкие аккорды The Runaways. Музыка заполнила пространство между ними, вытесняя шум дождя с улицы. Они стояли у кассы, разделенные деревянной столешницей. Тишина между ними больше не была полем боя или неловкой попыткой заполнить пустоту. Это было своеобразное перемирие. Они просто стояли, прислушиваясь к звучанию гитар. Робин больше не пыталась отгородиться сарказмом, а Нэнси больше не нужно было доказывать, что она не из пугливых. По крайней мере, пока что. Робин опустила взгляд на свои руки, снова начав бездумно покручивать кольцо с черным камнем. — В пятницу привозят новую партию фильмов, — вдруг произнесла Робин, не поднимая головы. Ее голос звучал буднично, но Нэнси уловила в нем легкую, тщательно скрываемую неуверенность. — Будет очередь Стива разбирать весть тот хаос, что приготовил для нас Кит. Я же весь вечер буду за кассой и помогать ему оттуда. Она подняла глаза на Нэнси. — Если вдруг захочешь взять что-нибудь на вечер... Я буду здесь. И я честно постараюсь не подсунуть тебе сборник ужасных комедий семидесятых. Нэнси медленно кивнула. Это не было прямым приглашением. Это был осторожный шаг навстречу, замаскированный под обычную информацию о графике работы магазина. Но это значило нечто большее. — Отлично! Значит, до пятницы, — просто ответила Нэнси. Она отстранилась от стойки, поправила ремешок сумки на плече и направилась к выходу. Звон колокольчика на двери резанул по ушам. Выйдя на холодную улицу, Нэнси села в машину. В салоне было зябко, но она этого почти не замечала. Она поймала себя на том, что теперь с нетерпением ждет вечера пятницы.

***

Пятница тянулась с издевательской медлительностью. Школьные часы в кабинете физики, казалось, вообще остановились, а монотонный голос мистера Кларка сливался в сплошной фоновый гул. Нэнси сидела за своей партой, машинально вырисовывая геометрические узоры на полях тетради, и ловила себя на том, что постоянно смотрит на дверь. Впервые за долгое время она ждала вечера пятницы не потому, что планировала писать новую статью или выпустить обойму патронов в ничем неповинное дерево, а потому, что собиралась провести его среди невысоких стеллажей видеопроката. Они не пересекались с Робин весь день. Лишь однажды, во время большого перерыва, Нэнси мельком увидела ее в дальнем конце коридора. Робин шла, ссутулившись под тяжестью своего футляра, и о чем-то спорила с парнем из духовой секции. Нэнси остановилась у питьевого фонтанчика, наблюдая за ней. Робин раздраженно взмахнула рукой, и Нэнси даже с такого расстояния узнала этот жест, звяканье невидимых колец, резкость движений. В этот момент Робин вдруг повернула голову и безошибочно нашла Нэнси взглядом в толпе учеников. Это длилось не больше секунды. Никаких улыбок или приветственных взмахов рукой. Просто прямой, затянувшийся взгляд светлых глаз, от которого у Нэнси странно сжалось сердце, прежде чем Робин отвернулась и скрылась за поворотом. К восьми часам вечера Нэнси стояла перед открытым шкафом в своей спальне. Кровать была завалена одеждой. Она перебрала, кажется, половину своего гардероба, мысленно отвергая вещь за вещью. Слишком нарядно. Слишком официально. Слишком похоже на «коврик из кабинета директора». В конце концов, она со вздохом вытащила светло-розовую юбку ниже колена, подаренную мамой футболку с логотипом Эмерсона и длинный кардиган приятного фиолетового цвета. Он был удобным, теплым и абсолютно не кричал о том, что она старалась нарядиться. На улице было прохладно. Влажный осенний туман полз по улицам Хоукинса, размывая свет фонарей. Нэнси припарковала свой универсал у обочины напротив Family Video. Вывеска мерцала неоном, отражаясь в лужах на асфальте. Нэнси заглушила мотор, глубоко вдохнула холодный воздух и толкнула стеклянную дверь. Знакомый звон колокольчика потонул в хаосе, царившем внутри. Магазин выглядел так, словно здесь только что прошел ураган. Весь пол за кассой и часть прохода между стеллажами были заставлены огромными картонными коробками. Вокруг валялись куски пузырчатой пленки, скомканные накладные и какие-то маркеры. Посреди этого стихийного бедствия стоял Стив Харрингтон. У него был дикий взгляд, волосы растрепались, а в руках он сжимал планшет с бумагами так крепко, будто это был спасательный круг. — Я не понимаю! — в отчаянии воскликнул Стив, обращаясь к Робин, которая невозмутимо сидела на высоком табурете за кассой. — В накладной написано, что мы получили тридцать кассет «Назад в будущее». Я пересчитал эту коробку четыре раза, Робин. Их двадцать девять! Где тридцатая? Она не могла просто испариться по дороге из Иллинойса! Робин методично накручивала на палец провод от телефонной трубки, сидя на высоком стуле за стойкой. На ней была ее неизменная униформа, но рукава рубашки под жилеткой были закатаны до локтей. — Может, ты забыл, как считать после двадцати, Стив? — лениво поинтересовалась она. — Попробуй использовать пальцы на ногах. Если снимешь свои белые кроссовки, у тебя появится еще десять дополнительных пальцев. — Это не смешно! Кит снимет стоимость утерянной кассеты с нашей зарплаты! Напомни, кто из нас копит на колледж? Нэнси негромко кашлянула, обозначая свое присутствие. Стив резко обернулся. В первую секунду на его лице отразилось облегчение, словно Нэнси пришла спасти его от неминуемой гибели в море картона. — Нэнси! Слава богу! Скажи мне, что у тебя есть скрытый талант находить пропавшие фильмы, — он драматично взмахнул планшетом. — Боюсь, мои таланты ограничиваются орфографией и пунктуацией, — Нэнси мягко улыбнулась, подходя ближе. Она перевела взгляд на Робин. Робин перестала мучить телефонный провод. Она окинула Нэнси взглядом. Медленным, оценивающим. Уголок ее губ едва заметно дрогнул. — Выглядишь... комфортно, Уилер, — констатировала Робин. В ее голосе не было привычной насмешки, скорее легкая, изучающая задумчивость. — Тебе идет. — Я почти поверила, что эти слова произнесла Робин Бакли, — Нэнси с усмешкой облокотилась о край стойки, стараясь выглядеть максимально расслабленно, хотя внутри все мелко вибрировало от напряжения. — Чем могу помочь? Стив недоверчиво уставился на нее. — Ты хочешь помочь? В пятницу вечером? Нэнси, с тобой все в порядке? У тебя жар? — он потянулся свободной рукой ко лбу Нэнси, но она мягко оттолкнула его руку. — Стив, я в порядке. Мне все равно нечего делать. И если я не помогу, вы двое скорее всего останетесь здесь до утра, а мне бы очень не хотелось читать в завтрашней газете о том, что два сотрудника видеопроката сошли с ума, пытаясь пересчитать кассеты с Марти Макфлаем. Робин спрыгнула со стула. — Харрингтон, не задавай вопросов, когда тебе предлагают бесплатную помощь. Ты видишь, Уилер хочет разделить с нами славу из завтрашних газет. Дай ей побыть главным героем. А сам иди ищи свою тридцатую кассету в подсобке. Кажется, я видела, как грузчик уронил что-то у черного входа. Стив, пробормотав слова благодарности вперемешку с проклятиями в адрес грузчиков, сунул Нэнси потрепанный список и скрылся за дверью подсобного помещения. Они остались одни. Гул неоновых ламп, казалось, стал громче. Нэнси посмотрела на список фильмов в жанре «драма» в своих руках, затем на тяжелую картонную коробку у ног Робин. — Значит, драма? — Нэнси обошла стойку, нарушая невидимую границу, и оказалась по ту сторону прилавка, рядом с Робин. Места здесь было немного. Пришлось встать почти вплотную. — Никто не тянул тебя за язык, Уилер, — Робин присела на корточки, вытаскивая из коробки стопку пластиковых кейсов. — Могла бы сейчас сидеть дома и слушать свою Сьюзи Сикс. — Сьюзи Сью, — машинально поправила Нэнси, тоже опускаясь на колени рядом с ней. — Неважно, — Робин хмыкнула. — Главное, что ты добровольно подписалась на эту каторгу. Бери эту стопку. Они приступили работе. Процесс оказался на удивление медитативным. Робин брала кассету, сверяла название со списком в накладной и передавала ее Нэнси, которая формировала ровные стопки на нижней полке прилавка в алфавитном порядке. Поначалу они молчали. Слышался только шорох картона, щелканье пластиковых коробок и приглушенные ругательства Стива и грохот из подсобки. Нэнси искоса наблюдала за Робин. Ее руки работали быстро и уверенно. Нэнси снова обратила внимание на кольца. Сегодня их было три. Серебряное кольцо с черным камнем на указательном пальце правой руки, тонкое плетеное на среднем, и еще одно — простое, гладкое серебряное кольцо — на большом пальце левой. — Черт, — шипение Робин нарушило ритм. Она резко отдернула руку. Нэнси проследила за ее взглядом. На указательном пальце правой руки, там, где красовалось кольцо с черным камнем, выступила тонкая алая полоска крови. Бумажный виновник все ещё находился в левой руке Робин. — Ты в порядке? — Нэнси тут же отложила кассету, рабочий процесс был забыт. — Да, ерунда, — Робин поморщилась, разглядывая палец. — Самые мелкие всегда самые противные. Она стянула кольцо с пострадавшего пальца и, не глядя, положила его на край стойки рядом с накладной. — Сейчас вернусь, — бросила Робин и скрылась за дверью служебной уборной. Нэнси проводила ее взглядом и уже хотела продолжить разбирать кассеты, как вдруг обратила внимание на кольцо Робин. На нем осталось маленькое пятнышко крови. Почти не осознавая, что делает, движимая странным импульсом, Нэнси протянула руку и взяла кольцо. Металл под подушечками пальцев был теплым, хранящим жар чужого тела. Нэнси оглянулась, чувствуя себя воришкой. На прилавке у кассы нашлась стопка дешевых бумажных салфеток. Она взяла одну и принялась тщательно, почти одержимо оттирать пятнышко, стараясь заглушить внутренний голос, вопящий о том, насколько это странно и неуместно. — Эй, Уилер! — голос Робин из-за двери прозвучал приглушенно и как-то непривычно неловко. — Слушай... тут такое дело. Нэнси вздрогнула всем телом. Не желая быть пойманной за полировкой чужого украшения, она рефлекторно, одним быстрым движением сунула кольцо вместе с салфеткой глубоко в карман кардигана. — Что? — Нэнси прочистила горло, ненавидя то, как напряженно прозвучал ее голос. — Можешь зайти на секунду? Через несколько секунд Нэнси была внутри. В крошечной уборной пахло дешевым лимонным освежителем и сыростью. Робин стояла, бедром привалившись к раковине, и прижимала к пальцу мокрое бумажное полотенце. В другой руке она беспомощно держала нераспечатанный пластырь. Нэнси скользнула взглядом по раковине. Там уже лежала одна упаковка, разорванная пополам вместе с самим пластырем. — Я не могу открыть эту дурацкую штуковину одной рукой, — обреченно и с явным смущением сообщила Робин. Нэнси подошла ближе, забирая у нее из рук злосчастный пластырь. Уголки ее губ сами собой поползли вверх. — Как низко, Уилер. Смеяться над раненым человеком, — проворчала Робин с притворным возмущением, но в ее тоне не было настоящей колкости. — Я не смеюсь, — попыталась оправдаться Нэнси, надрывая упаковку. Вопреки не словам, губы Нэнси все ещё были растянуты в улыбке. — Ещё и врешь, даже для тебя это слишком, — губы Робин тоже дрогнули в ответной полуулыбке. — Давай руку. Робин убрала бумажное полотенце. Порез был неприятным, глубоким, прямо на сгибе сустава. Нэнси перехватила руку Робин своей. Ее пальцы были холодными, а ладонь Робин — горячей. ​В этом тесном, замкнутом пространстве, под ритмичное гудение старой вентиляции, внезапно повисла плотная, осязаемая тишина. Нэнси действовала аккуратно, стараясь не задеть саму ранку, пока оборачивала пластырь вокруг пальца. Она стояла так близко, что могла разглядеть крошечную родинку у Робин на шее. Робин не двигалась, словно вообще перестала дышать, и смотрела куда-то в район ключиц Нэнси, стараясь не поднимать взгляд. — Готово, — тихо, почти шепотом сказала Нэнси, разглаживая края пластыря подушечкой большого пальца. Это прикосновение длилось на долю секунды дольше, чем было нужно. — Жить будешь. Робин сглотнула и наконец посмотрела ей в глаза. На миг в ее взгляде промелькнуло что-то сложное, обнаженное, уязвимое. Что-то, что она тут же попыталась спрятать за привычной усмешкой. — Спасибо, док. Возможно, твое призвание всё же не журналистика? Нэнси коротко усмехнулась, выкидывая остатки упаковки и испорченный пластырь в мусорное ведро. — Я подумаю над этим. Нэнси повернулась обратно к Робин и обнаружила, что та следила за каждым ее движением. ​В этот момент дверь уборной с грохотом распахнулась, ударившись о стену. — ЕСТЬ! — торжествующий вопль Стива разорвал хрупкую атмосферу в клочья. Он буквально ввалился внутрь, размахивая кассетой, как трофеем. — Тридцатая кассета, черт возьми! Она провалилась за стеллаж! Понятия не имею, как она туда попала, но я нашел ее! Очарование момента растворилось в потоке хаотичной энергии Стива. Робин резко выпрямилась, отшатнувшись от раковины, словно их застали за чем-то неподобающем. Нэнси почувствовала, как сердце болезненно стукнулось о ребра, и судорожно сглотнула. — Поздравляю, Стив. Наша зарплата спасена, — голос Робин звучал хрипло. Они закончили инвентаризацию к половине десятого. Стив был так счастлив, что все сошлось, что даже предложил угостить их пиццей, но Робин отказалась, сославшись на усталость, а Нэнси сказала, что ей пора домой. Когда Нэнси уже взялась за дверную ручку, Робин обошла стойку. — Эй, Уилер, — окликнула она. Нэнси обернулась. Робин стояла, засунув руки в карманы своей джинсовой куртки. Она выглядела уставшей, светлые волосы были еще более растрепанными, чем обычно. — Спасибо. За помощь. С накладными и... вообще. — Обращайся, Бакли. У меня талант к сортировке по алфавиту, — Нэнси улыбнулась. — И к оказанию первой помощи. Она толкнула тяжелую дверь и шагнула в холодную осеннюю ночь, чувствуя облегчение от того, что можно наконец выдохнуть. Сев в машину, Нэнси не спешила заводить мотор. Она опустила голову на руль, лбом упираясь в холодную кожу, и тихо, прерывисто выдохнула. Все стало гораздо сложнее. Это больше не было просто любопытством репортера, расследующего тайну записок. Это не было просто желанием переиграть Робин. Это было нечто другое. Что-то теплое, тяжелое и пугающе новое, пустившее корни. Нэнси резко повернула ключ зажигания. Фары прорезали темноту, и она тронулась с места, увозя с собой украденное тепло чужой руки.