Записка и желудь

Воскресенье прошло как в тумане. За окном монотонно, без перерывов лил холодный осенний дождь, смывая последние остатки красок с улиц Хоукинса. Нэнси лежала на своей кровати, уставившись в белый потолок, и бесконечно, раз за разом, прокручивала на пальце серебряное кольцо. Ее мысли напоминали растревоженный улий. Она не могла понять, как все дошло до этой точки. Нэнси Уилер всегда считала себя человеком логики. Она анализировала факты, выстраивала причинно-следственные связи и принимала рациональные решения. Но то, что произошло вчера вечером в узком проходе Family Video, не поддавалось никакому анализу. Перед глазами стоит образ Робин. Испуганный, отчаянный, обнаженный взгляд. Ее холодные пальцы, судорожно сжимающие руку Нэнси. И этот немой, так и не заданный вслух вопрос. Робин хотела меня поцеловать? Эта мысль билась в висках пульсирующим эхом. Но гораздо страшнее, гораздо запутаннее была другая мысль, следовавшая за ней: Я хотела ее поцеловать. Нэнси зажмурилась, с силой втирая пальцы свободной руки в виски. Хоукинс был маленьким, душным городом, застрявшим в своих консервативных правилах. Здесь парни играли в баскетбол и носили куртки с эмблемами, а девушки ходили на скучные вечеринки и мечтали стать королевами бала. Слово «гей» здесь произносили только шепотом, как грязное ругательство, или выкрикивали в спину в качестве оскорбления. Это было клеймо. Нэнси знала, что такие люди существуют, где-то там, в больших городах вроде Нью-Йорка или Бостона, но это никогда не касалось ее реальности. По крайней мере, она старательно убеждала себя в этом. Она перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Воспоминание, давно похороненное под толстым слоем правильной, идеальной жизни, внезапно всплыло на поверхность. Им было по четырнадцать. Лето перед старшей школой. Они с Барб сидели в ее комнате, листали журналы с глянцевыми фотографиями актеров и болтали о парнях. Разговор зашел о поцелуях. Ни одна из них тогда еще ни с кем не целовалась. Это было простое, почти детское любопытство. «А каково это?» Кто из них предложил попробовать, Нэнси уже не помнила. Наверное, одновременно. Это был быстрый, неуклюжий поцелуй. Но Нэнси до сих пор помнила приторный вкус вишневой гигиенической помады. И она помнила ту внезапную, горячую искру, которая вспыхнула где-то внизу живота. Ей понравилось. Это было странно, волнующе и абсолютно неправильно по меркам всего, чему их учили. Когда они отстранились, Барб густо покраснела, нервно рассмеялась и тут же перевела тему. Больше они никогда об этом не вспоминали. А потом в жизни Нэнси появился Стив Харрингтон с его идеальной прической и статусом короля школы. За ним последовал тихий, понимающий и надежный Джонатан. Нэнси заперла то летнее воспоминание о вишневой помаде в укромный ящик своего сознания и отложила подальше. Она любила Джонатана. Любила по-настоящему. Но в августе 1985, когда семья Байерсов паковала коробки в фургон, чтобы уехать в Ленору, они оба поняли, что это конец. Они сидели на крыльце ее дома, деля один личный разговор на двоих, зная, что расстояние и слишком разные пути сломают их. Расставание было мирным, без скандалов. Просто тихая и грустная точка. С тех пор Нэнси была одна. Она с головой ушла в учебу и газету, не замечая заинтересованных взглядов парней в коридорах. Ей не нужны были отношения. И вот теперь у нее была Робин. Когда это вообще началось? Нэнси смотрела на кольцо. С той самой первой записки с желудем? Или когда они сидели на грязном подоконнике и делили один сэндвич на двоих? Нэнси не могла поймать момент, когда репортерский интерес и желание переиграть Бакли в словесной дуэли превратились в это тягучее, пугающее притяжение. Не было ли это все лишь игрой ее уставшего подсознания? Затяжной реакцией на стресс после всего, что с ней произошло? Но ощущение чужих пальцев на своей коже было слишком реальным, чтобы оказаться выдумкой. Утром в понедельник Нэнси собиралась в школу с чувством скручивающего желудок волнения. Ей нужно было поговорить с Робин. Прояснить все. Они не могли просто сделать вид, что ничего не произошло. Войдя в гудящий школьный коридор, Нэнси направилась прямиком к своему шкафчику. Она прокрутила диск замка. Сердце замерло в ожидании. Дверца распахнулась. Внутри не было ничего. Только учебники и запасная ручка. Ни тетрадного листа в клетку, ни конфет, ни язвительных комментариев о том. Шкафчик был неприятно пуст. Нэнси медленно выдохнула. Разочарование укололо где-то под ребрами, но она попыталась успокоить себя. Возможно, у Робин не было времени. Возможно, она тоже обдумывает произошедшее. До обеденного перерыва они не пересекались. Как только прозвенел звонок, Нэнси не пошла в столовую. Она купила газировку и быстрым шагом направилась в северное крыло, к тому самому панорамному окну, где обычно сидела Робин. Подоконник был пуст. Робин там не было. Нэнси нахмурилась. Она проверила коридор возле кабинета музыки, заглянула в библиотеку, даже прошла мимо заднего двора, где обычно собирались курящие подростки. Робин Бакли словно растворилась в воздухе. Во вторник ситуация повторилась. Шкафчик Нэнси оставался пустым. После третьего урока, выходя из кабинета химии, Нэнси наконец увидела ее. Робин шла по коридору навстречу, неся в руках стопку нот. На ней была ее привычная объемная джинсовка. Нэнси остановилась, чувствуя, как пульс ускоряется. — Робин! — позвала она, сделав шаг вперед. Робин подняла голову. Их взгляды встретились. На долю секунды на лице Робин отразилась абсолютная, неприкрытая паника. Ее глаза расширились, а ноты в руках дрогнули. Она не сказала ни слова. Она просто резко развернулась на сто восемьдесят градусов и быстрым, почти бегущим шагом скрылась за поворотом ближайшего коридора, смешавшись с толпой учащихся. Нэнси осталась стоять посреди коридора, чувствуя себя так, словно ей только что дали пощечину. Она сбежала. Робин Бакли, которая не боялась смотреть в глаза русским солдатам и язвить местным задирам, просто развернулась и сбежала от нее, как испуганный ребенок. К среде разочарование и растерянность Нэнси окончательно трансформировались в глухое, горячее раздражение. Нэнси Уилер ненавидела, когда от нее бегали. Она ненавидела замалчивание проблем. В ее семье было принято улыбаться за ужином, пока все рушилось на глазах, и Нэнси дала себе слово никогда так не делать. Если есть проблема, ты идешь и решаешь ее. Ты смотришь ей в лицо. И то, что Робин решила играть в прятки, бесило Нэнси до скрежета в зубах. Шкафчик снова был пуст. Робин не появилась ни на большой перемене, ни после уроков. Нэнси даже позвонила в Family Video после школы под предлогом бронирования фильма, но трубку взял Стив, радостно сообщивший, что у Бакли сегодня отгул. Робин возвела свои стены обратно, и не просто, а залила их бетоном и обнесла колючей проволокой. В четверг Нэнси решила, что с нее хватит. Больше никаких игр в кошки-мышки. Если Робин не хочет говорить добровольно, Нэнси не оставит ей выбора. Она пропустила собрание редакции газеты, что само по себе было событием из ряда вон выходящим. Узнав у одного из парней из оркестра расписание, Нэнси выяснила, что индивидуальные репетиции оркестра заканчиваются в четыре часа. Без десяти четыре Нэнси стояла у бокового выхода из школы, который вел прямо на пустую парковку для персонала. Здесь было тихо, сыро и безлюдно. Дул пронзительный осенний ветер, заставляя Нэнси плотнее кутаться в свое шерстяное пальто. Она сжимала кулаки в карманах, чувствуя холодный металл кольца. Дверь со скрипом открылась в четыре пятнадцать. Робин вышла на крыльцо, кутаясь в свою куртку. Она была одна. На плече висел тяжелый футляр с трубой. Она сделала два шага вниз по ступеням, подняла голову и замерла. Нэнси стояла внизу, преграждая путь к тротуару. Ее лицо было непроницаемым, а в глазах горел тот самый решительный и упрямый огонь, который появлялся у нее каждый раз, когда она бралась за сложную задачу, какой и являлась Робин Бакли. — Привет, Бакли, — ровным, ледяным тоном произнесла Нэнси. Робин попятилась назад, инстинктивно вжимаясь спиной в перила. Ее глаза забегали по парковке в поисках путей к отступлению, но Нэнси стояла прямо по центру единственной дорожки. — Уилер, — Робин сглотнула. Она попыталась нацепить на лицо свою привычную, насмешливую маску, но та трещала по швам. Голос дрожал. — Ты что, караулишь людей у черного хода? Тебе мало места в школьных коридорах? Я устала, у меня был долгий день, дай мне пройти. Она сделала попытку обойти Нэнси по газону, но Нэнси шагнула в сторону, снова перекрывая дорогу. — Мы не закончили разговор, Робин, — жестко сказала Нэнси. — Какой разговор? У нас не было никакого разговора! — Робин повысила голос, ее пальцы судорожно вцепились в ремень футляра. — Мы просто разбирали кассеты, Уилер. Всё. Конец. Мне пора домой. — Прекрати нести чушь, — Нэнси сделала шаг навстречу, заставляя Робин напрячься еще сильнее. — Ты игнорируешь меня уже четыре дня. Ты разворачиваешься, когда видишь меня в коридоре. Мой шкафчик внезапно стал неприкосновенным, а в видеопрокате ты берешь отгулы. И все это из-за того, что ты испугалась! — Я не испугалась! — выпалила Робин, ее щеки вспыхнули нездоровым, лихорадочным румянцем. — С чего мне вообще пугаться тебя, Уилер? Ты просто… ты просто заигралась. Вся эта чушь с записками, желудями, микстейпами… Это была просто дурацкая шутка, окей? От скуки. А ты восприняла все слишком серьезно. Слова Робин были жестокими. Они были созданы для того, чтобы ранить, оттолкнуть, заставить Нэнси развернуться и уйти с чувством уязвленной гордости. Это была классическая стратегия защиты. Ударить первой, чтобы не ударили тебя. Но Нэнси не сдвинулась с места. Она не отвела взгляд. Она прекрасно видела, как дрожат руки Робин и как паника бьется в ее светлых глазах. — Шутка? — Нэнси изогнула бровь, ее голос сочился сарказмом. — От скуки? Знаешь, Робин, для человека, который так любит сарказм, ты отвратительно врешь. Ты не пряталась бы от меня по углам, если бы это была просто шутка. Она вытащила правую руку из кармана. Серебряное кольцо с черным камнем все еще было на ее пальце. — Если это игра, то почему твое кольцо все еще у меня? Почему ты не забрала его в ту субботу, когда смотрела на меня так, словно твой мир рушится? Робин уставилась на кольцо. Она шумно втянула воздух, ее грудь тяжело вздымалась. Вся ее бравада мгновенно испарилась, оставив после себя только первобытный страх. — Отдай его, — хрипло прошептала Робин. Она протянула дрожащую руку ладонью вверх. — Просто верни его мне. И давай сделаем вид, что этого… Что всего этого безумия никогда не было. Ты вернешься к своей идеальной жизни, к своим газетам, а я в свою подсобку. Нэнси посмотрела на протянутую руку Робин. Ей было почти физически больно видеть ее такой сломленной собственным страхом. Робин пыталась загнать себя обратно в безопасный, одинокий панцирь, потому что реальность, в которой кто-то вроде Нэнси Уилер мог ответить ей взаимностью, казалась ей невозможной и смертельно опасной. Нэнси медленно сняла кольцо со своего пальца. Металл хранил тепло ее тела. Она подняла руку, зависнув над раскрытой ладонью Робин. Бакли напряглась, ожидая, что кольцо сейчас упадет ей в руку, и это станет финальной точкой. Концом всего. Но вместо этого Нэнси опустила кольцо себе в карман. — Нет, — твердо сказала Нэнси. Рука Робин бессильно упала вдоль туловища. Она непонимающе уставилась на Нэнси. — Что значит «нет»? — растерянно пробормотала она. — Это значит нет, Робин, — Нэнси шагнула вплотную к ней. Расстояние между ними снова сократилось до минимума, как тогда, в проходе между стеллажами. Но теперь между ними не было удушливой тишины, только шум ветра и напряжение, от которого искрил воздух. — Я не отдам тебе кольцо. И я не собираюсь делать вид, что ничего не было. Нэнси смотрела прямо в глаза Робин, не давая ей шанса отвести взгляд. — Я не убегаю, Робин, — голос Нэнси звучал низко и уверенно. В нем не было злости, только абсолютная, непоколебимая решимость. — Когда мне страшно, или когда я чего-то не понимаю, я не прячусь и не вру. У нас в городе хватает людей, которые живут во лжи. Я не хочу быть одной из них. И я не позволю тебе строить из себя трусиху, потому что я знаю, что ты ей не являешься. Робин сглотнула. Ее глаза подозрительно заблестели, и она поспешно отвернулась, глядя куда-то в сторону пустых желтых школьных автобусов. — Ты не понимаешь, Нэнс, — прошептала Робин, и в ее голосе звучала неподдельная мука. — Ты просто не понимаешь, во что лезешь. Это не шутки. В этом городе… такие вещи… они разрушают. Если кто-то узнает, если кто-то просто подумает… — Мне плевать, — оборвала ее Нэнси. И в этот момент она поняла, что это абсолютная правда. — Мне плевать на Энди, на Карвера и на всех тех, кто шепчется за спиной. Она медленно, осторожно подняла руку и кончиками пальцев коснулась рукава джинсовой куртки Робин. Это было легкое прикосновение, но Робин вздрогнула, словно от удара током. — Я не знаю, как это назвать, Робин. Я сама напугана не меньше твоего, — честно призналась Нэнси. Она почувствовала, как рушатся ее собственные, тщательно выстроенные барьеры. — Но я знаю, что когда я читаю твои саркастичные записки, я улыбаюсь как полная идиотка. Я знаю, что слушаю ту дурацкую кассету каждый вечер. И я знаю, что не хочу, чтобы ты исчезала. Робин медленно повернула голову. Она смотрела на Нэнси с выражением болезненной, невероятной надежды, словно стояла на краю пропасти и ждала, что Нэнси либо столкнет ее, либо поймает. — Нэнс… — выдохнула Робин, и ее имя прозвучало как молитва. Нэнси не стала больше ничего говорить. Слова сейчас были лишними. Она просто стояла рядом, не убирая руку с ее рукава, и ждала, когда Робин Бакли поймет самую главную вещь: Нэнси Уилер никуда не уйдет. Холодный ветер с силой ударил им в лица, растрепав волосы, но ни Нэнси, ни Робин не сдвинулись с места. Они стояли на пустой парковке возле заднего входа в школу, окруженные желтыми автобусами и сгущающимися сумерками. Эмоциональная буря, бушевавшая между ними последние десять минут, начала медленно утихать, оставляя после себя звенящую, хрупкую тишину. Робин больше не пыталась вырваться или спрятаться. Она просто стояла, опустив плечи, и смотрела на Нэнси так, словно видела ее впервые. Словно Нэнси только что сотворила невозможное. Не отвернулась от нее. Нэнси осторожно, чтобы не спугнуть это внезапное перемирие, убрала руку с рукава ее куртки. Пальцы слегка покалывало от холода. — Твоя труба выглядит тяжелой, — тихо сказала Нэнси, нарушая молчание. Ее голос звучал мягко, почти обыденно, резко контрастируя с тем напряжением, которое только что искрило между ними. — Моя машина припаркована с другой стороны. Я тебя подвезу. Робин вздрогнула, словно выныривая из глубоких раздумий. Она торопливо потекла головой, на секунду пряча глаза за отросшей челкой. — Нет, — голос Робин все еще немного дрожал, но она попыталась придать ему твердость. — Не нужно, Уилер. Я… я пройдусь. Мне нужно проветрить голову. И вообще, я привыкла ходить пешком. Она поправила широкий ремень тяжелого черного футляра на плече и сделала неуверенный шаг в сторону тротуара, явно намереваясь сбежать, пока все снова не стало слишком сложным. Но Нэнси не собиралась сдаваться так легко. Она перегородила ей путь, скрестив руки на груди. — На улице холодно, Бакли. И собирается дождь, — Нэнси кивнула на тяжелые, свинцовые тучи, низко нависшие над Хоукинсом. — Ты в своей тонкой джинсовке замерзнешь до смерти раньше, чем дойдешь до дома. Садись в машину. Это не предложение. Робин упрямо поджала губы, глядя на Нэнси исподлобья. — Я не хочу быть тебе обузой, — процедила она, и в этом было гораздо больше правды, чем она хотела показать. Робин Бакли ненавидела зависеть от кого-либо. Ненавидела чувствовать себя слабой или обязанной. — Ты не обуза, — Нэнси вздохнула, ее взгляд смягчился. Она сделала полшага назад, давая Робин немного пространства. — Ты просто человек, который тащит на себе огромную медную трубу в ледяную погоду. Пойдем. У меня работает печка. Несколько долгих секунд Робин колебалась. Она переводила взгляд с решительного лица Нэнси на темнеющее небо, взвешивая все «за» и «против». Наконец, холодный порыв ветра, пробравшийся под куртку, заставил ее зябко передернуть плечами. Оборона пала окончательно. — Ладно, — глухо отозвалась Робин, отводя глаза. — Но только если ты не включишь радио на волне с новостями. Если я услышу еще хоть слово про местную скучную экономику, меня стошнит прямо на твои коврики. Уголки губ Нэнси поползли вверх. Это была та самая Робин. Колючая, ворчливая, но настоящая. — Договорились. Они молча дошли до старенького универсала Нэнси. Робин с глухим стуком уложила трубу на заднее сиденье, после чего неловко скользнула на пассажирское кресло. Нэнси села за руль, вставила ключ в замок зажигания и повернула его. Двигатель недовольно заурчал, а из решеток вентиляции почти сразу пошел теплый воздух. В салоне пахло ванильным освежителем, старой бумагой от разбросанных на заднем сиденье газет и едва уловимым ароматом духов Нэнси. Это было очень личное, закрытое пространство. Нэнси включила фары, прорезая сгустившуюся темноту парковки, и плавно вывела машину на дорогу. В машине повисла тишина. Но это была совершенно иная тишина, не та, что душила их последние несколько дней в школьных коридорах. В ней больше не было паники, недосказанности или страха. Это была густая, вибрирующая тишина двух людей, которые только что прошли по минному полю и поняли, что обе остались живы. Робин сидела, вжавшись в кресло, и смотрела в боковое окно на проплывающие мимо мокрые улицы. Ее колени были почти прижаты к бардачку. Нэнси краем глаза наблюдала за ней. Она видела, как Робин медленно, глубоко дышит, как расслабляются ее напряженные плечи под воздействием тепла. Они не обсуждали то, что произошло на парковке. Им не нужно было проговаривать это вслух. Нэнси не требовала от Робин немедленных признаний, не требовала вешать ярлыки на то, что между ними происходило. Ей не нужны были клятвы в чем-то вечном. Все, что имело значение прямо сейчас — это то, что Робин перестала от нее бегать. Нэнси протянула руку и нажала кнопку на магнитоле. Кассета, которая уже была внутри, щелкнула, и салон наполнился мягким, обволакивающим звучанием Fleetwood Mac. Робин чуть повернула голову. Она узнала мелодию. Ее пальцы, лежащие на коленях, машинально отбили короткий ритм в такт мелодии. — Хороший выбор, Уилер, — тихо, почти неслышно произнесла Робин, не отрывая взгляда от окна. — Я знаю, — так же тихо ответила Нэнси, и на ее губах появилась слабая улыбка. Они ехали по вечернему Хоукинсу. Улицы мелькали в свете желтых фонарей. Нэнси чувствовала себя странно спокойной. Тот хаос из мыслей и страхов, который мучил ее все выходные, улегся. Она приняла это. Приняла то, что ее тянет к этой невыносимой, язвительной девушке с вечно растрепанными волосами. И хотя они обе стояли на краю чего-то абсолютно нового и пугающего для этого консервативного города, прямо сейчас, в салоне старой машины под звуки музыки, все казалось правильным. Робин жила на окраине города, в небольшом, немного обветшалом одноэтажном доме с облупившейся краской на крыльце и заросшим палисадником. Это разительно отличалось от идеального, почти кукольного района, где жила семья Уилеров. Нэнси припарковала машину у обочины и заглушила мотор. Тихая музыка продолжала играть. Они сидели в полумраке салона. Никто из них не торопился открывать дверь. Робин медленно повернулась к Нэнси. В тусклом свете уличного фонаря ее глаза казались почти темными. Она смотрела на руки Нэнси, лежащие на руле. Правая рука была пуста. Кольцо с черным камнем надежно лежало в кармане Нэнси, и они обе знали об этом. — Спасибо, — Робин нарушила молчание первой. Ее голос звучал хрипло, но в нем больше не было попыток закрыться. Это было искреннее, обнаженное спасибо. За поездку. За то, что не отступила. За то, что сохранила кольцо. — До завтра, Робин, — Нэнси повернула голову и посмотрела ей прямо в глаза. Взгляд Нэнси был теплым и полным немого обещания. Робин едва заметно сглотнула, задержав взгляд на губах Нэнси на долю секунды дольше, чем позволяла обычная дружба. Затем она медленно, неохотно кивнула. — До завтра. Постарайся не разбить машину по дороге домой. Твоя манера вождения пугает меня. Это была шутка. Корявая, защитная, но шутка. Робин прощупывала почву, проверяя, могут ли они вернуться к своему привычному языку общения после всего, что было сказано. Нэнси тихо рассмеялась, чувствуя, как от этого звука светлеет на душе. — Выметайся, Бакли, пока я не заставила тебя идти пешком в следующий раз. Робин тоже слабо улыбнулась не саркастичной улыбкой, от которой у нее в уголках глаз появились крошечные морщинки. Она потянулась на заднее сиденье, вытащила свой футляр, открыла дверцу и вышла на прохладный воздух. Нэнси смотрела, как она поднимается по ступеням крыльца. Робин обернулась у самой двери, коротко махнула рукой и скрылась в доме. Только после этого Нэнси завела мотор и поехала домой. Ощущение тяжести исчезло. На его место пришло спокойное, ровное ожидание.

***

Следующие несколько дней в школе стали временем невидимых для окружающих метаморфоз. Они не стали вдруг ходить за ручку по коридорам или сидеть вместе за обедом на глазах у всей столовой. Внешне все оставалось прежним. Нэнси все так же была занята газетой и студенческим советом, а Робин все так же держалась особняком, играла в оркестре и пряталась на задних партах. Но между ними произошел незримый, тектонический сдвиг. Границы их личных пространств начали плавно пересекаться. В пятницу утром Нэнси открыла свой шкафчик и нашла на стопке учебников свернутый вчетверо тетрадный лист. Ее сердце радостно подпрыгнуло. Она развернула бумагу. «Твоя машина пахнет дешевой ванилью. Это отвратительно. Мне понравилось. P.S. Спасибо, что не дала мне превратиться в ледышку». Нэнси улыбнулась так широко, что проходящий мимо Фред подозрительно на нее покосился. Записки вернулись. Это был их личный, секретный канал связи. Она ответила на следующий день, подсунув аккуратный белый конверт на дно кармана джинсовки Робин, пока та была на репетиции. «Ваниль успокаивает нервы, Бакли. Тебе бы не помешало. Жду тебя на парковке после школы. Придется тебе ещё раз пережить мое ужасное вождение». Вечером в субботу Family Video был забит посетителями. Стив метался между стеллажами, пытаясь найти для капризного клиента фильм с Томом Крузом, а Робин стояла за кассой, флегматично прематывая арендованные видеокассеты. Когда Нэнси вошла в магазин, звон колокольчика потонул в шуме голосов. Она не стала подходить к стойке сразу, чтобы не привлекать внимания. Она медленно пошла вдоль стеллажей с классикой, делая вид, что изучает обложки. Робин заметила ее почти сразу. Нэнси почувствовала этот взгляд кожей. Она подняла глаза и посмотрела на кассу сквозь ряд картонных коробок. Робин как раз отдавала сдачу какой-то женщине. Отдав чек, она подняла глаза, встретилась взглядом с Нэнси и… подмигнула. Едва заметно, быстро, так, что никто, кроме Нэнси, не смог бы этого заметить. Но в этом простом жесте было столько скрытого, дразнящего озорства, что Нэнси почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она прикусила нижнюю губу, пряча ответную улыбку, и отвернулась к полкам. Позже, когда поток людей немного схлынул, а Стив ушел в подсобку проверять коробки с возвратами, Нэнси подошла к стойке. Она положила перед Робин кассету «Завтрак у Тиффани». Робин оперлась локтями о столешницу, склонив голову набок. Сегодня ее волосы были стянуты в небрежный хвост, а на пальцах снова блестели кольца. Нэнси машинально опустила руку в карман, где лежало кольцо. Она носила его с собой каждый день. — Одри Хепбёрн? — Робин скептически изогнула бровь. — Уилер, ты разбиваешь мне сердце. Я надеялась, что после японского артхауса мы перейдем к немецкому экспрессионизму, а ты снова скатываешься в голливудскую романтику. — Искусство должно быть разнообразным, Бакли, — Нэнси облокотилась о стойку, подавшись чуть вперед. — К тому же, мне нужно что-то легкое после того, как я три часа вычитывала отчет школьного совета о закупке новых мячей. Робин фыркнула, пробивая кассету. — Звучит как пытка. Можешь пожаловаться мне на жестокость образовательной системы. Я буду здесь до одиннадцати. Харрингтон планирует смыться пораньше, чтобы успеть на очередное свидание, так что… Магазин будет в моем полном распоряжении. Она посмотрела на Нэнси исподлобья. В ее глазах плясали искры. Это не было прямое приглашение остаться, но это была возможность. Возможность побыть вдвоем, без посторонних глаз и необходимости прятать взгляды. Нэнси не стала забирать кассету сразу. Ее пальцы легли на пластиковую коробку, почти касаясь пальцев Робин. — До одиннадцати? — тихо переспросила Нэнси, глядя прямо в светлые, замершие в ожидании глаза. — Думаю, я смогу найти время в своем плотном графике, чтобы составить тебе компанию. Должен же кто-то следить, чтобы ты не расставила все фильмы по цвету обложек от скуки. Робин медленно выдохнула, ее губы растянулись в широкой, искренней улыбке. — Ловлю на слове, Уилер. В этот момент из подсобки вывалился Стив, гремя пустыми коробками. — Эй, Робин, я не могу найти маркер! — проныл он, не замечая повисшего над кассой напряжения. — О, привет, Нэнси. Ты опять за фильмом? Робин мгновенно отстранилась от стойки, надевая маску безразличного кассира, но Нэнси успела заметить легкий румянец на ее шее. — Да, Стив, — Нэнси забрала кассету и сделала шаг назад. — Привет. Просто заглянула на минутку.

***

Стив Харрингтон покинул свой пост ровно в десять пятнадцать, оставив после себя густое облако одеколона и строгий наказ запереть заднюю дверь на два оборота. Как только за ним закрылась стеклянная дверь магазина, Робин с облегчением выдохнула, стянула с себя форменную жилетку, бросив ее на стул, и включила музыку на стареньком магнитофоне под прилавком, сделав звук ровно таким, чтобы музыка заглушала гудение неоновых ламп, но не привлекала внимания с улицы. Дождь, зарядивший еще с обеда, теперь стучал по витринам крупными, тяжелыми каплями. Магазин был абсолютно пуст. Робин сидела за кассой, методично перематывая сданные кассеты на специальном аппарате, и пыталась убедить себя, что ее пульс не учащается от каждого света фар проезжающей мимо машины. Она сказала Нэнси приходить. И Нэнси сказала, что придет. Но между «сказала» и «сделала» пролегала огромная пропасть, особенно когда речь шла о правильной девочке Нэнси Уилер и пустом видеопрокате в одиннадцать вечера субботы. Звон колокольчика над дверью прозвучал так резко, что Робин едва не выронила пластиковую коробку из рук. Нэнси стояла на пороге, стряхивая воду с зонта. Ее волосы слегка растрепались от влажности, а щеки раскраснелись от холода. Она выглядела потрясающе — какой-то совершенно неуместной, сложной деталью в этом царстве дешевого ковролина и пластика. — Харрингтон сбежал? — спросила Нэнси вместо приветствия, подходя к стойке и оставляя мокрый зонт в специальной подставке у входа. — Умчался покорять сердца, — Робин заставила свой голос звучать скучающе, хотя внутри все сжалось в тугой, пульсирующий комок. Она оперлась локтями о столешницу. — А ты, я смотрю, решила променять спокойноый вечер на общество коробок с пленкой. «Завтрак у Тиффани» оказался слишком драматичным? Нэнси не ответила сразу. Она подошла вплотную к прилавку. В тусклом свете магазина ее глаза казались темнее обычного. Она медленно достала из сумки кассету и положила ее на стойку. — Я даже не начинала его смотреть, — честно призналась Нэнси. Робин изогнула бровь, ее пальцы машинально потянулись к тому месту, где раньше было ее кольцо, и, наткнувшись на пустоту, нервно забарабанили по пластику столешницы. — Зачем тогда брала? — Для прикрытия, — Нэнси чуть склонила голову набок, и на ее губах появилась та самая легкая, провокационная улыбка, от которой у Робин перехватывало дыхание. — Мистеру Харрингтону не обязательно знать все детали моих кинематографических предпочтений. Робин фыркнула, пытаясь скрыть за сарказмом внезапную неловкость. — Твоих предпочтений? Уилер, твой предел экстрима, это фильм без субтитров. Что ты хочешь? «Грязные танцы»? Он стоит на третьей полке, я могу принести. — Я не хочу «Грязные танцы», — Нэнси сделала глубокий вдох. Журналист внутри нее требовал задать вопрос прямо, но тема была слишком хрупкой, слишком новой для них обеих. — Я хочу… чего-то другого. Чего-то, что не показывают в кинотеатре Хоукинса по выходным. — Расплывчато, — Робин прищурилась. Ритм ее пальцев по столу ускорился. — Тебе нужна расчлененка? Французский артхаус, где люди два часа молча смотрят на стену? — Нет, — Нэнси посмотрела по сторонам, словно проверяя, не прячется ли кто-нибудь между стеллажами, а затем снова перевела взгляд на Робин. Ее голос стал тише, почти превратившись в шепот. — Я хочу фильм о… женщинах. Робин замерла. — Терминатор? — с глупой надеждой спросила она. — Сара Коннор очень… — Робин, — Нэнси перебила ее, и в этом единственном слове было столько мягкой, но настойчивой укоризны, что Робин почувствовала, как краска медленно заливает ее шею. — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Фильм, где в центре внимания две женщины. И они… не просто подруги. Не сестры. Я знаю, что такие фильмы существуют. И я знаю, что если кто-то в этом городе и знает, на какой полке они спрятаны, то это ты. В магазине повисла оглушительная тишина, нарушаемая только тихим голосом из динамиков магнитофона и шумом дождя. Робин смотрела на Нэнси широко раскрытыми глазами. Ее мозг лихорадочно пытался обработать запрос. Нэнси Уилер абсолютно прямым текстом просит у нее кассету с лесбийским подтекстом. Это было похоже на сюрреалистичный сон. — Ты… ты понимаешь, что мы находимся в семейном видеопрокате в штате Индиана, Уилер? — голос Робин предательски дрогнул. Она попыталась усмехнуться, но вышло жалко. — У нас нет раздела «Подрывная феминистская литература и кино». Кит бы получил инфаркт. — Но у вас есть фильмы, которые Кит заказывает по ошибке или ставит в самый дальний угол, — не сдавалась Нэнси. Ее глаза блестели от упрямства. Она переступила черту и теперь не собиралась отступать. — Я просто хочу понять. Посмотреть на это… со стороны. Признание, завуалированное под репортерский интерес. Нэнси искала ответы. Она пыталась разобраться в том хаосе, который они вдвоем создали. Робин судорожно сглотнула. Она отвела взгляд от пристальных, требующих ответа глаз Нэнси, и посмотрела на ряды стеллажей. — Черт возьми, Уилер, — пробормотала Робин, запуская обе руки в свои и без того растрепанные светлые волосы. — Ты сведешь меня с ума. Она резко развернулась и пошла вглубь магазина, к разделу «Мистика и Триллеры», который находился в самом темном углу. Нэнси молча последовала за ней, сохраняя дистанцию в пару шагов. Робин остановилась у нижней полки, опустилась на корточки и принялась раздраженно перебирать коробки. — Большинство из того, что снимают на эту тему, это либо дешевая порнография для парней, либо трагедии, где в конце все умирают в страшных муках от чувства вины, — глухо бормотала Робин, не оборачиваясь. — Я не собираюсь показывать тебе ни то, ни другое. Но… есть один фильм. Восемьдесят третий год. Формально это ужасы. Она вытащила черную пластиковую коробку с блеклой обложкой и выпрямилась, протягивая ее Нэнси. На обложке крупными красными буквами было написано: «Голод». — Вампиры? — Нэнси удивленно вскинула брови, забирая коробку. — Вампиры, — подтвердила Робин, скрестив руки на груди в защитном жесте. — Древние, очень стильные вампиры. Дэвид Боуи стареет, Катрин Денёв ищет ему замену, а Сьюзан Сарандон играет врача, которая попадает в ее сети. Это… странный фильм. Очень атмосферный. Очень медленный. И… да. Там есть то, о чем ты просила. Сцена, из-за которой фильму чуть не впаяли высокий рейтинг. Нэнси провела пальцем по глянцевой обложке. Сердце билось где-то в горле. — Хорошо, — просто сказала она. — Давай посмотрим. Робин округлила глаза. — Прямо сейчас? Здесь? Уилер, до закрытия час. Если Кит… — Кит живет на другом конце города и сейчас наверняка спит, — Нэнси решительно направилась к кассе. — У тебя там есть телевизор. И магнитофон. Включай. Или ты боишься вампиров, Бакли? Робин закатила глаза, но покорно поплелась следом. — Я боюсь твоего сумасшествия, которое, кажется, заразно, — проворчала она. Маленький, пузатый телевизор стоял на тумбе прямо за кассовым прилавком, скрытый от глаз посетителей. Робин выключила верхний свет в магазине, оставив гореть только неоновые вывески в витринах и тусклую лампу над самой кассой. Она притащила из подсобки второй высокий табурет и поставила его рядом со своим. Пространство за прилавком было мало. Когда они сели, их колени оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Робин вставила кассету в видик. Раздался характерный щелчок, и экран вспыхнул синим, а затем сменился начальными титрами под резкую, готическую музыку. Первые полчаса они сидели в напряженном молчании. Фильм действительно был странным. Тягучим, холодным и невероятно стильным. Нэнси гипнотизировала экран, но боковым зрением постоянно ловила каждое движение Робин. Робин сидела, ссутулившись, обхватив руками свое согнутое колено. Она кусала губы и то и дело дергала второй ногой, задевая носком кеда ботинок Нэнси. Каждый раз, когда это происходило, по телу Нэнси пробегал микроскопический разряд тока, но ни одна из них не отодвигалась. — Боуи здесь выглядит так, будто не спал три недели, — прошептала Нэнси, когда напряжение стало слишком плотным. Она попыталась разрядить обстановку. — Он вампир-долгожитель, Уилер. У него кризис экзистенциализма и проблемы с клеточным делением. Имеет право на мешки под глазами, — тут же отозвалась Робин, хватаясь за возможность съязвить как за спасательный круг. Но шутки закончились, когда на экране Катрин Денёв, играющая холодную и прекрасную Мириам, начала сближаться с героиней Сьюзан Сарандон. Сцена в квартире. Игра на пианино. Воздух в маленьком пространстве за кассой Family Video внезапно стал тяжелым и густым, как патока. Нэнси затаила дыхание. Она смотрела, как две женщины на экране разговаривают, как между ними натягивается невидимая, искрящаяся струна. Это не было похоже на тот неловкий, почти детский поцелуй с Барб. Это было нечто глубокое, чувственное и абсолютно непреодолимое. Когда героиня Денёв пролила напиток на блузку Сьюзан и начала медленно, почти гипнотически промокать пятно, Нэнси почувствовала, как у нее пересохло в горле. Она скосила глаза на Робин. В тусклом синеватом свете экрана профиль Робин казался высеченным из мрамора. Она сидела абсолютно неподвижно, не моргая. Ее грудь тяжело поднималась и опускалась. Она выглядела так, словно была натянутой до предела струной, готовой лопнуть в любую секунду. На экране женщины поцеловались. Медленно, страстно, полностью стирая границы между собой. Нэнси судорожно сглотнула. Ее сердце колотилось так громко, что она боялась, что Робин это услышит. Она вдруг остро осознала, насколько близко они сидят. Осознала тепло, исходящее от бедра Робин. Запах ее шампуня, смешанный с запахом пыльной пленки. В горле у Робин раздался странный, сдавленный звук, похожий на нервный кашель. — Операторская… операторская работа здесь, конечно, на высоте, — хрипло выдавила из себя Робин, вцепившись пальцами в край столешницы с такой силой, что побелели костяшки. Она смотрела строго в экран, не поворачивая головы. — Оператор явно любит крупные планы. Очень… крупные. Нэнси почувствовала, как нервный смешок рвется из груди от этой неуклюжей попытки Робин спрятаться за кинематографическими терминами. — Очень, — эхом отозвалась Нэнси. Она не смотрела на экран. Она смотрела на то, как судорожно сжимаются пальцы Робин на столешнице. И, поддавшись импульсу, который был сильнее страха и логики, Нэнси медленно сняла свою правую руку с колена и положила ее поверх руки Робин. Робин вздрогнула всем телом, словно ее окатили ледяной водой. На экране разворачивалась кульминация сцены, звучала тяжелая, гипнотическая музыка, но для них обеих реальность сузилась до точки соприкосновения их рук. Робин не отдернула руку. Она медленно повернула голову. В синем свете телевизора ее глаза казались огромными. В них плескалась паника, смешанная с каким-то отчаянием, что Нэнси стало больно дышать. Робин посмотрела на свою руку, накрытую ладонью Нэнси, а затем перевела взгляд на ее лицо. — Уилер… — выдохнула Робин почти беззвучно. В этом единственном слове была мольба. То ли остановиться, то ли ни за что на свете не убирать руку. — Фильм действительно… познавательный, — прошептала Нэнси, не разрывая зрительного контакта. Ее голос дрожал. Робин нервно сглотнула. Она перевернула свою ладонь и неуверенно, дрожащими пальцами, переплела их с пальцами Нэнси. Ее кожа была ледяной, но Нэнси казалось, что она обжигает. Они сидели так, сцепив руки на деревянной столешнице кассы, под аккомпанемент вампирского фильма из восемьдесят третьего года. Неловкость была почти осязаемой. Робин все еще была напугана до смерти, Нэнси все еще пыталась уложить в голове свою новую реальность, но они обе больше не пытались сбежать. Они досмотрели фильм до конца, почти не шевелясь и не расцепляя рук. Когда по экрану поползли финальные титры под глухой гитарный ритм, а магия кинематографа уступила место реальности, Робин медленно, с явной неохотой, высвободила свои пальцы, чтобы дотянуться до кнопки выключения телевизора. Экран погас, и магазин погрузился в полумрак, освещаемый только светом с улицы. — Половина двенадцатого, — Робин прочистила горло, ее голос звучал хрипло. Она старательно избегала смотреть Нэнси в глаза. — Магазин закрыт. Мне… нужно снять кассу и выключить вывеску. Нэнси кивнула. Она не стала вставать, просто чуть отодвинулась, давая Робин пространство. — Я подожду, — спокойно сказала Нэнси. Робин замерла, уже потянувшись к кассовому аппарату. Она бросила на Нэнси быстрый, настороженный взгляд. — Тебе не обязательно, — быстро пробормотала она, начиная лихорадочно пересчитывать купюры. Звон монет показался Нэнси слишком громким в этой тишине. — Уже поздно. Ты, наверное, устала от всего этого… образовательного контента. Можешь идти, я справлюсь сама. — На улице ливень, Бакли, — Нэнси облокотилась о стойку, наблюдая за дергаными движениями Робин. — И темно. Я не собираюсь уезжать и оставлять тебя идти пешком. Я тебя подвезу. — Я не сахарная, не растаю, — огрызнулась Робин, но в ее голосе не было настоящей злости. Только паническая попытка отстроить рухнувшие полтора часа назад стены. — Я знаю, что ты не сахарная, — мягко ответила Нэнси, не поддаваясь на провокацию. — Просто считай это благодарностью за киносеанс. Считай свои купюры, я никуда не тороплюсь. Робин шумно выдохнула, сдаваясь. Она заперла кассу, закинула свою джинсовую куртку на плечо и пошла к щитку вырубать свет. Когда неоновые вывески погасли, Family Video погрузился в густые тени. Они вышли через заднюю дверь. Дождь действительно лил не переставая. Нэнси раскрыла зонт, и они вдвоем, прижимаясь друг к другу плечами, чтобы не промокнуть, короткими перебежками добрались до машины. В салоне машины было холодно и темно. Нэнси завела мотор, сразу же включив печку на максимум. Шум дождя барабанил по крыше, создавая иллюзию абсолютной изоляции от всего остального мира. Робин сидела на пассажирском сиденье, прижав колени друг к другу. Она сняла мокрую джинсовку и теперь теребила край своей футболки. Тишина между ними изменилась. В ней больше не было той легкости, с которой они перекидывались шутками перед началом фильма. Воздух в салоне казался наэлектризованным, тяжелым от воспоминаний о соприкосновении их рук. Нэнси тронулась с места, плавно выводя машину на мокрую дорогу. Они ехали молча. Свет уличных фонарей скользил по лицу Робин, выхватывая из темноты ее упрямо сжатые губы и напряженный взгляд, устремленный куда-то вперед. Нэнси краем глаза наблюдала за ней, чувствуя, как внутри все сжимается от нежности. Робин была напугана тем, что произошло. Она была напугана тем, что позволила себе поддаться слабости. Когда машина остановилась у обшарпанного крыльца дома Робин, дождь немного стих, превратившись в мелкую морось. Двигатель продолжал тихо урчать. Робин не торопилась выходить. Она сидела, глядя на темные окна своего дома, и глубоко дышала, словно собираясь с мыслями. Затем она медленно повернула голову к Нэнси. В полумраке салона ее глаза казались бездонными. — Спасибо… за то, что подвезла, — голос Робин был тихим, лишенным всякого сарказма. — Пожалуйста, — Нэнси ответила так же тихо. Она не стала тянуться к ней, не стала нарушать это хрупкое пространство, давая Робин возможность установить собственные границы. Робин тяжело сглотнула. Ее взгляд опустился с глаз Нэнси на ее губы, задержавшись там всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы сердце Нэнси пропустило удар. — Фильм… — Робин запнулась, ее пальцы судорожно вцепились в ручку двери. — Бывает хорошие фильмы вызывают всякое. Но это не обязательно что-то значит, Уилер. Нэнси чуть заметно улыбнулась. Она знала, что Робин врет сама себе. И Робин знала, что Нэнси это знает. — Спокойной ночи, Робин, — мягко произнесла Нэнси, не став с ней спорить. Робин кивнула, коротко и дергано. Она распахнула дверцу, впуская в салон холодный влажный воздух, и быстро выбралась наружу. Нэнси смотрела, как она взбегает по ступенькам крыльца, не оборачиваясь, и скрывается за входной дверью. Только после этого Нэнси выдохнула, откидываясь на спинку сиденья. И хотя на улице была кромешная тьма и лил холодный дождь, Нэнси Уилер еще никогда в своей жизни не чувствовала себя настолько живой.

***

В понедельник утром Нэнси Уилер сидела на уроке. Не взгляд бездумно скользил по доске, пока она снова и снова возвращалась к воспоминанию о том, как переплетались их с Робин пальцы в полумраке видеопроката. Это было похоже на сдвиг. Все, что Нэнси знала о своих планах и о том, кто она такая, дало трещину. Но, как ни странно, она не чувствовала паники. Вместо нее пришла холодная ясность. Больше ей не придется играть вслепую. Прозвенел звонок. Нэнси аккуратно сложила конспект в папку. До сих пор в их негласной игре у Робин было одно огромное тактическое преимущество: она знала, где находится шкафчик Нэнси. Она могла оставлять свои саркастичные послания в любой момент, оставаясь призраком. Пришло время исправить это. Во время большого перерыва Нэнси не пошла в редакцию. Она знала расписание музыкальных классов. Оркестр заканчивал репетировать за десять минут до начала пятого урока. Нэнси заняла стратегическую позицию у фонтанчика с водой на пересечении центрального коридора и северного крыла. Ждать пришлось недолго. Робин появилась из-за угла, ссутулившись под тяжестью футляра с трубой. Нэнси сделала глоток воды, отвернулась к стене и, когда Робин прошла мимо, бесшумно двинулась следом. Это было похоже на шпионскую миссию. Нэнси держалась на безопасном расстоянии, скрываясь за группами громко смеющихся учеников и открытыми дверями кабинетов. Бакли шла быстро, не глядя по сторонам. Она миновала светлые, отремонтированные коридоры и свернула в старое крыло здания, где половина люминесцентных ламп на потолке мерзко мигала. Здесь располагались спорт зал и кабинеты труда. Большинство шкафчиков пустовало. Нэнси замерла за углом, осторожно выглядывая одним глазом. Робин остановилась у самого дальнего металлического ящика, прямо возле двери с табличкой «Котельная. Вход воспрещен». Шкафчик под номером 142 был покрыт вмятинами и наполовину содранными старыми наклейками. Робин привычным, быстрым движением крутанула диск, забросила внутрь пару учебников, с грохотом захлопнула дверцу и пошла в сторону лестницы. Нэнси подождала, пока шаги Робин не стихнут вдали. Только после этого она вышла из укрытия и подошла к шкафчику. Она не знала кода, да ей это было и не нужно. Она достала из кармана юбки заранее приготовленный, сложенный вчетверо белый листок бумаги. В отличие от Робин, Нэнси не стала прятать его в вентиляционную щель. Она аккуратно просунула записку в узкую щель между дверцей и рамой так, чтобы белый уголок был хорошо виден, когда Робин вернется. Текст внутри был коротким, написанным ее ровным почерком: «142. Рядом с котельной. Мрачно, Бакли. Теперь я знаю, где ты обитаешь, так что монополия на подкидывание записок официально разрушена. Для восстановления баланса: 555-0198. Звони в любое время. Уилер» Нэнси развернулась и пошла на урок, чувствуя, как адреналин приятно покалывает кончики пальцев. Весь остаток дня Нэнси ловила себя на том, что прислушивается к каждому шороху. Но настоящая пытка началась вечером, когда она вернулась домой. После семейного ужина Нэнси заперлась в своей комнате. Она села на кровать, скрестив ноги, обложилась учебниками по истории, но ее взгляд то и дело соскальзывал на желтый дисковый телефон, стоявший на прикроватной тумбочке. Семь часов. Семь тридцать. Восемь пятнадцать. Может быть, Робин не нашла записку? Или нашла, но звонить на домашний телефон Уилеров казалось ей перебором? Одно дело, обмениваться колкостями на бумаге, и совсем другое, звонить к ней домой. В восемь сорок тишину комнаты разорвал резкий, пронзительный звонок. Нэнси подпрыгнула на месте. Она схватила тяжелую пластиковую трубку на середине второго гудка, надеясь, что родители внизу не успели снять параллельный аппарат. — Алло? — ее голос прозвучал чуть выше обычного. Она затаила дыхание. На том конце провода послышался треск линии, а затем тяжелый вздох. — Уилер, — раздался низкий, с легкой хрипотцой голос Робин. — Вычислила мой шкафчик? Серьезно? Ты что, кралась за мной по коридорам, как маньяк из дешевого слэшера? Нэнси медленно выдохнула, откидываясь на подушки. Широкая, неконтролируемая улыбка растянула ее губы. — Это называется журналистское расследование, — мягко сказала Нэнси, накручивая на палец витой провод. — Я должна была знать, куда доставлять корреспонденцию. К тому же, у твоего шкафчика заедает дверца, я слышала этот грохот с другого конца коридора. — Это концептуальное искусство. Тебе не понять, — фыркнула Робин. На фоне послышался какой-то странный, ритмичный стук, словно она отбивала по столу ритм карандашом. Они замолчали на пару секунд. Голос Робин в динамике звучал так близко, словно она сидела на краю кровати Нэнси. От этой мысли по коже пробежали мурашки. — Мистер Клэнси пригрозил, что отдаст мое соло первокурснику, — вдруг произнесла Робин, меняя тон на более серьезный. Карандаш перестал стучать. — Сказал, что я теряю форму. Мне нужно репетировать, но дома я играть не могу. Отец ругаются каждый раз, когда я беру ноту «си», а мама включает телевизор на полную громкость. — Музыкальный класс закрывают в пять, — заметила Нэнси, нахмурившись. — Где ты будешь играть? — На автомобильной свалке, за карьером, — Робин сказала это так буднично, словно речь шла о походе в библиотеку. — Я езжу иногда туда. Там отличная акустика. Металл хорошо отражает звук. И местные вороны довольно приятная публика. Они не жалуются, когда я лажаю с темпом. Робин сделала короткую паузу, и Нэнси почти физически ощутила, как та собирается с духом. — Но вороны дают отвратительную конструктивную критику, — продолжила Робин, и в ее голосе проскользнули те самые дразнящие нотки, которые Нэнси так любила. — А раз уж ты теперь считаешь себя экспертом в музыке после одной прослушанной моей кассеты… Мне нужен кто-то, кто скажет, если я опять сфальшивлю. Нэнси замерла. Робин сама делала шаг. Не пряталась за случайностями, не отшучивалась, а звонила с прямым намерением провести время вместе вне школы и видеопроката. — Бакли, ты что, приглашаешь меня на свидание на автомобильную свалку? — Нэнси не смогла сдержать смешка, чувствуя, как внутри разливается приятное тепло. — Я привлекаю независимого эксперта, Уилер. Не льсти себе, — Робин огрызнулась, но Нэнси отчетливо услышала смущение в ее голосе. — Завтра в пять тридцать. Я уже буду там. И ради бога, надень старые ботинки. Там грязно. — Так точно, мэм, — улыбнулась Нэнси. — Спокойной ночи, Робин. — До завтра, эксперт, — пробормотала Робин и первой повесила трубку. Нэнси положила телефон на рычаг и упала спиной на матрас, раскинув руки в стороны. Свалка. Грязь и ржавчина. Это звучало странно, но прямо сейчас Нэнси не хотела бы оказаться ни в каком другом месте.

***

Вторник выдался на удивление сухим, хотя ледяной осенний ветер все так же пробирал до костей. В половине шестого Нэнси припарковала свой универсал у обочины пыльной, разбитой дороги на окраине Хоукинса. Перед ней простирались ряды проржавевших, смятых кузовов старых автомобилей, сложенных друг на друга. На фоне тускнеющего вечернего неба это выглядело одновременно жутко и кинематографично. Робин уже была там. Она приехала на своем старом, дребезжащем велосипеде, который сейчас валялся неподалеку. Робин сидела на капоте ржавого пикапа «Шевроле», поджав под себя одну ногу. Ее массивная медная труба покоилась на коленях, тускло поблескивая в лучах уходящего солнца. Нэнси заглушила мотор и вышла из машины. Гравий и битое стекло захрустели под ее массивными ботинками. Серебряное кольцо блеснуло на пальце яркой вспышкой. Робин подняла голову. Ее светлые пряди колыхались от порыва ветра. — Ты все-таки приехала, — констатировала Робин, глядя на то, как Нэнси пробирается между грудами металла. — А я уже делала ставки с местным енотом, испугаешься ты грязи или нет. Енот ставил на то, что ты развернешься на полпути. — Передай еноту, что он должен тебе доллар, — Нэнси подошла к пикапу. Запах ржавчины, старой резины и сырой земли здесь был очень густым, но не вызывал отторжения. Она оперлась локтями о холодный, шершавый металл капота, глядя на Робин снизу вверх. — Итак, маэстро. Как тут акустика? Робин усмехнулась, качнув головой. Она подняла трубу, привычно прокрутив мундштук. — Сейчас сама услышишь. Занимай места в партере. И учти, если ты хоть раз поморщишься, это будет последнее, что ты услышишь. По крайней мере от меня. Она закрыла глаза, глубоко вдохнула ледяной воздух и поднесла мундштук к губам. Нэнси ожидала услышать школьный гимн или какую-нибудь бодрую маршевую мелодию. Но то, что заполнило тишину свалки, было совершенно иным. Это была сложная, невероятно красивая и немного меланхоличная мелодия. Звук трубы, отражаясь от десятков металлических кузовов, становился объемным, густым, заполняя собой все пространство. Робин играла с закрытыми глазами, ее длинные пальцы уверенно нажимали на клапаны. В этот момент она казалась абсолютно свободной от Хоукинса, от школьной суеты и от своих вечных защитных масок. Она не фальшивила. Нэнси ни черта не понимала в классической музыке, но она чувствовала, как этот глубокий, вибрирующий звук резонирует у нее где-то под ребрами. Когда Робин взяла последнюю, протяжную ноту, звук еще несколько секунд висел в воздухе, медленно растворяясь в сумерках. Робин опустила инструмент и открыла глаза. Она тяжело дышала, ее щеки покраснели от напряжения и холода. Она посмотрела на Нэнси, ожидая вердикта. Нэнси стояла молча, не в силах оторвать от нее взгляд. — Если Клэнси отдаст твое соло кому-то другому, я лично напишу разгромную статью о его некомпетентности, — наконец произнесла Нэнси. Робин выдохнула, и облачко пара сорвалось с ее губ. На ее лице появилась гордая, но немного смущенная улыбка. — Это Пятая симфония Чайковского, — пояснила Робин, бережно укладывая трубу в открытый футляр на крыше пикапа. — Мистер Клэнси заставляет нас играть марши. Бесконечные, тупые марши про то, как мы должны идти вперед и улыбаться. Терпеть их не могу. Нэнси огляделась по сторонам, затем зацепилась руками за край капота и, неловко подтянувшись, забралась наверх. Металл глухо скрипнул под ее весом. Нэнси уселась рядом с Робин, подтянув колени к груди. Расстояние между ними было ровно таким, чтобы не касаться друг друга, но их куртки почти соприкасались. Вокруг них стремительно темнело. Небо над свалкой окрасилось в глубокий красно-фиолетовый цвет. — Почему именно свалка? — тихо спросила Нэнси, обводя взглядом ряды покореженных машин. — Это место… довольно странное. — В хорошем смысле или в плохом? — плечи Робин напряглись. — В хорошем. Оно кинематографичное. Будто конец света уже наступил, и можно больше не притворяться, что тебе есть дело до оценок или мнения соседей. Робин усмехнулась, и в этой усмешке было столько искреннего понимания, что Нэнси почувствовала, как между ними натягивается та самая невидимая струна из видеопроката. — Именно, — кивнула Робин. — В Хоукинсе слишком тихо. Понимаешь? Все должны быть нормальными. Если ты сделаешь что-то громче нормы, люди начинают пялиться. А здесь можно шуметь. Можно лажать, фальшивить, и никто не скажет, что ты напоминаешь им о неидеальности мира. Нэнси медленно кивнула. Она понимала это лучше, чем Робин могла себе представить. Вся жизнь Нэнси была построена на поддержании «идеальной картины». Быть хорошей дочерью, отличницей, правильной девушкой. И только рядом с Робин, среди этого хаоса, Нэнси впервые за долгое время чувствовала, что может дышать полной грудью. — Иногда мне хочется просто разбить тарелку об стену, — призналась Нэнси, и ее шепот растворился в вечернем ветре. — Просто чтобы посмотреть, что они будут делать, когда идеальная Нэнси Уилер перестанет быть идеальной. Робин повернула голову и посмотрела на нее долгим, внимательным взглядом. В ее глазах не было насмешки, только глубокое, почти осязаемое родство. — Могу принести пару тарелок из дома на следующую репетицию. Устроим настоящий перфоманс, — совершенно серьезно предложила Робин. Нэнси рассмеялась. Искренне, звонко, запрокинув голову назад. Металл капота был ледяным, но Нэнси не обратила на это внимания. Она опустила руку рядом с собой и осторожно, дюйм за дюймом, придвинула ее так, чтобы ее мизинец коснулся мизинца Робин. Это был легкий, едва ощутимый контакт. Просто якорь в океане мыслей. Робин замерла. Она посмотрела на их руки, затем перевела взгляд на лицо Нэнси. Она не отстранилась. Наоборот, Робин чуть расслабила кисть, позволяя их пальцам соприкасаться чуть плотнее. Кожа к коже, на холодном капоте забытого всеми пикапа. Это место не было идеальным. Но ее грудь приятно сжималась каждый раз, когда Робин украдкой бросала на нее взгляд, думая, что Нэнси этого не видит. Возможно дело было совсем не в месте.