Прогулка

Феликс стоял весь бледный посреди большой конюшни, пахнущей не только сеном и лошадьми, но и резким, доминантным запахом альф. Друзья его старшего брата — высокие, сильные, уверенные в себе, они окружили бедного омегу, обволокли феромонами. В их взглядах было столько похоти, столько голодного интереса. — Ну надо же, — услышал он низкий голос Чанбина. — А наш маленький Феликс совсем не такой скромняшка, каким прикидывается. — Мы видели, как ты сегодня скакал по полю, — добавил Хёнджин, усмехаясь. — Видели, как ты трясся и дрожал. Думал, мы не заметим? Омега всё ещё был в розовом платье, дилдо он убрал, но под одеждой всё ещё оставалась обвязка из верёвок. Феликс попятился, но сильные руки позади уже схватили его. Джисон ловко сдёрнул с него одежду, и, видя его «портупею», присвистнул. Феликс дёрнулся, пытаясь прикрыться, но его запястья перехватили, заставляя опустить руки. — Не прячься, — прорычал Чанбин. — Ты омега. Похотливый, текущий омега. Хватит притворяться, мы знаем, какая ты грязная сучка на самом деле. — Ой, смотрите, — протянул Минхо, подходя к нему и бесцеремонно раздвигая ему ноги коленом. — Дырочка уже мокрая, даже когда нас боится. Тебе нравится, когда тебя берут силой, да, малыш? Мечтаешь, чтобы тебя отымели, как последнюю подстилку? — Точно, — оскалился Джисон, проводя пальцем по внутренней стороне бедра Феликса, собирая выступившую влагу и поднося к губам. — Сладкая. Такие омежки только для того и созданы, чтобы дырочку им растягивать до предела. Чтобы знали своё место. В рот внезапно вставили кляп — твёрдый пластиковый шарик, который он не мог вытолкнуть языком, заглушающий любые мольбы. На глаза плотно завязали чёрную шёлковую ленту, погружая в беспросветную тьму. Феликс слышал только учащённое дыхание альф, чувствовал их грязные сильные руки на своей коже. Откуда-то взявшиеся зажимы впились в соски, вырывая приглушенный стон сквозь кляп. Кто-то потянул за цепочку между ними, и Феликс дёрнулся всем телом. Боль обожгла, но тут же смешалась с унизительным возбуждением, которое уже начало разгораться внизу живота. Его дырочка предательски текла, чувствуя альф. — Тише, тише, — прошептал Минхо ему на ухо, щипая за сосок через зажим. — Это только начало. Ты же хочешь, чтобы с тобой играли? Признайся, хочешь, чтобы мы тебя использовали. Грязная омежка, тебе ведь даже член привязывать пришлось, чтобы не стоял на людях? Бедняжка, перевозбудился от собственной похоти? — Всё готово, — услышал Феликс голос Чанбина. Что готово? К чему готово? — Весь мокрый. — Альфа провёл пальцами по набухшему сфинктеру, которые сразу утонули в скользкой влаге. Феликса подхватили и понесли. Он чувствовал, как его тело покачивается в чужих руках, слышал тяжелое дыхание лошадей где-то рядом. Держали под животом его минимум двое, они резко прижали его спиной к чему-то горячему, живому, мощному. — МПФ! М-М-М! О, господи, это был конь. Они собирались пристегнуть его под лошадью. Феликс ощущал каждый вздох животного своим телом. Альфы оплели широкими ремнями его под грудью, талию, раздвинули бёдра, притянули к лошади так плотно, что он чувствовал жар, исходящий от этого зверя. Запястья тоже зафиксировали, привязав к крепкой шее коня, и растянули ноги в стороны за лодыжки так, что он оказался полностью открыт и беспомощен. И в этом положении — распятый под лошадиным животом — он почувствовал, как к его животу прикоснулось что-то мягкое и влажное, оставляющее после себя прохладу на коже. Это была головка пульсирующего органа жеребца. Они пристегнули его к жеребцу! — МММПФ-МПФ-МПФ! — Не бойся, — прошептал кто-то на ухо, и Феликс не понял, кому принадлежал этот голос. — Ты справишься. Ты же так хотела поскакать, маленькая омежка. Феликс замычал громче, забился в ремнях, но они держали крепко. Спина скользила по горячей лошадиной коже, но ослабить ремни не получилось. Его потянули чуть вперёд и пристроили головку к промежности. — Смотрите, как раздвигается, — прокомментировал Чанбин. — Сама просится. Дырочка пульсирует, ждёт, когда её наполнят. Член скользнул по влажным складкам, дразня, пугая размерами, а затем одним мощным толчком вошёл внутрь наполовину. Из глаз брызнули слёзы, Феликс закричал через кляп, крик смешался с гоготом лошади. — Чувствуешь, каково это — быть сучкой для жеребца? — Мгх… мф… мфх…. Это было невозможно. Огромное, нечеловеческое тело разрывало его изнутри, заполняя целиком, до самой матки. Дырочка конвульсиями сжималась, пытаясь принять эту чудовищную толщину, и, о чудо, принимала. Каждый миллиметр этого вторжения отдавался во всём теле, спиной он чувствовал, как напряглись мышцы жеребца в момент толчка. Лошадь отпустили по открытому загону, ограждённому забором. Это была уже не скачка, это было нечто животное. Мощные, размеренные толчки сотрясали всё тело Феликса, нанизываемого каждый раз на горячий лошадиный член. При каждом движении он тёрся спиной о гладкую шкуру, и это трение добавляло новую порцию ощущений к его унижению. Орган двигался внутри него, находя самые потаённые места, задевая что-то, отчего перед глазами, взрывались звезды. Трение было невыносимо сладким. Смазка текла рекой, позволяя этому чудовищному стволу скользить все глубже и глубже. Альфы смотрели на всё это издалека, переговаривались, комментировали. Феликс их не слышал, но представлял, что они говорили, словно их слова звучали в его голове. — Смотрите, как растянулся. — Звуки какие… Хлюпает там у него, мокро так. Слышите? Это смазка течёт. Жеребец его насквозь пробивает, а ему все мало, все мокрее становится. Ненасытная дырочка. — Ему нравится, вы только посмотрите, как дырочка сосёт. — Такой грязный омежка. Феликс ненавидел их. Ненавидел себя за то, что от каждого толчка, от каждого грубого слова возбуждение только росло. Он чувствовал, как его собственный, привязанный к животу член, трётся о жесткую верёвку в такт движениям, и это трение сводило с ума. Зажимы на сосках больно дёргались, когда тело сотрясалось от очередного толчка. — Мффф! Нгх… нгх… агх… Темп нарастал. Животное внутри него стало двигаться быстрее, яростнее. Феликс захлебывался в собственных стонах и слюне, не в силах их выплеснуть. Спина горела от трения о горячую лошадиную кожу. Он чувствовал, как огромный орган набухает ещё сильнее, готовясь к финалу. И когда жеребец остановился и с громким ржанием дёрнулся в последний раз, извергая в него горячую, густую жидкость, Феликс кончил тоже. Кончил от одного только ощущения этой наполненности, этой распирающей полноты, этой дикой, животной силы, берущей его, пока он буквально пристёгнут к этому зверю, словно устройство для бридинга. Альфы всё видели. — Сейчас зальёт его, — прошептал Чанбин с предвкушением. — Полную матку нальёт, по самые края. — Будешь ходить и вытекать неделю, Феликс. И каждую ночь вспоминать, как мы тебя подставили под жеребца. И дрочить на эти воспоминания. Сперма жеребца лилась в него бесконечно долго, заливая матку, переполняя его, вытекая обратно по бёдрам, смешиваясь с его собственной влагой. Феликс висел на ремнях в забытьи, без сил, чувствуя только пульсацию внутри себя, горячую шкуру под спиной и мокрое тепло, растекающееся по телу… *** Феликс резко открыл глаза. В комнате было темно. Сердце колотилось, как бешеное. Тело горело, низ живота сладко ныл, а простыни под ним были насквозь мокрыми. Всё из-за его любимого ритуала в течку — засыпать с дилдо-вибратором в попке, пристёгнутым к талии, чтобы не выскользнул, и клеткой на члене. Он судорожно вздохнул, сбрасывая остатки видения. — Это… это был просто сон, — прошептал он в тишину, прижимая руки к пылающим щекам. Но тело отказывалось верить. Дырочка сокращалась после оргазма, сжимаясь в такт бешеному пульсу, требуя продолжения, а клетка оказалась залита спермой. Феликс застонал, зарываясь лицом в подушку. Это было отвратительно, унизительно и… безумно сладко.