Королевство испорченных душ

«ЭЛИЗА»

      Сон пришёл не сразу. Сначала была темнота — тёплая, тягучая, как мёд. Я плыла в ней, не чувствуя тела, не слыша звуков. А потом темнота начала светлеть, и я поняла, что лежу на чём-то мягком, и это не моя кровать.       Я открыла глаза во сне.       Бал. Тот же зал, те же люстры, та же музыка. Но я была не в центре. Я сидела в углу, на маленьком диванчике, скрытая тенью колонны. На мне было то же вишнёвое платье, но оно казалось чужим, будто с чужого плеча. Люди проходили мимо, не замечая меня, их разговоры обтекали, как вода, оставляя после себя только обрывки фраз: «...она думала, что особенная...», «...очередная игрушка...», «...никто не держится дольше трёх месяцев...».       Я хотела встать, уйти, но тело не слушалось. Будто кто-то приковал меня к этому дивану невидимыми цепями. И тогда я увидела их.       Николас стоял у колонны напротив. На нём был тот же фрак, что и вчера, но выглядел он иначе — расслабленным, почти счастливым. Рядом с ним, касаясь его плеча, стояла Изабель в платье цвета шампанского. Она смеялась чему-то, запрокидывая голову, и её волосы струились по спине, как жидкое золото.       Я смотрела, как она поправляет его галстук — медленно, интимно, касаясь пальцами его шеи. Он не отстранялся. Он улыбался ей той самой улыбкой, которую я считала своей. Тёплой, настоящей, только для одной. — Ник, — сказала она тихо, и её голос прозвучал в моей голове, как удар хлыста. — Ты обещал мне этот танец ещё год назад.       Он взял её за руку. Не так, как брал мою — осторожно, бережно. А уверенно, по-хозяйски, будто эта рука принадлежала ему по праву. Они вышли в центр зала, и оркестр заиграл вальс.       Я смотрела, как он кружит её в танце. Как его рука лежит на её талии — чуть ниже, чем стоило бы. Как её пальцы перебирают волосы у него на затылке. Как они смотрят друг на друга — долго, не отрываясь, будто вокруг никого нет. — Красивая пара, — прошептал кто-то рядом.       Я обернулась. Рядом со мной, на том же диванчике, сидела женщина в чёрном. Я не видела её лица — оно было скрыто вуалью, но голос был знакомым, пугающе знакомым. — Они всегда были красивой парой, — продолжала женщина. — Ты думала, что ты первая? Ты даже не десятая. Он коллекционирует таких, как ты. Светлых, наивных, верящих в чудо. А потом, когда чудо заканчивается, он возвращается к ней. К тем, кто знает правила. — Замолчите, — прошептала я. — Посмотри на них, — женщина кивнула в центр зала. — Посмотри, как он её касается.       Я посмотрела. Они остановились посреди танца. Николас взял лицо Изабель в ладони — так же, как брал моё. Его большой палец провёл по её скуле, остановился на губах. Она приоткрыла рот, касаясь языком его пальца. Медленно. Сладко. Победно. — Нет, — выдохнула я. — Да, — прошептала женщина. — Ты просто очередная бабочка в его коллекции. Посмотри вокруг.       Я подняла глаза. Вдоль стен, там, где раньше висели картины, теперь стояли люди. Женщины. Десятки женщин в бальных платьях — разных цветов, разных фасонов, но с одним и тем же выражением лиц. Пустым. Прозрачным. Будто они были не людьми, а восковыми фигурами. — Это те, кто был до тебя, — пояснила женщина. — Посмотри на них внимательно. Узнаёшь кого-нибудь?       Я всматривалась в лица. И вдруг — одна из фигур повернулась ко мне. У неё были мои глаза. Мои волосы. Моё вишнёвое платье. — Нет, — закричала я. — Это не я! — Это ты, — спокойно ответила женщина. — Через месяц. Через год. Когда он наиграется. Ты станешь одной из них. Будешь стоять у стены и смотреть, как он танцует с новой бабочкой. И улыбаться. Потому что другого выхода нет.       В центре зала Николас наклонился к Изабель. Его губы коснулись её губ. Нежно. Медленно. Так, как он никогда не целовал меня. Её руки обвили его шею, пальцы зарылись в волосы, и поцелуй стал глубже, откровеннее, неприличнее для этого бального зала. — Смотри, — шептала женщина. — Смотри, как он её хочет. Так, как никогда не хотел тебя.       Толпа вокруг зашевелилась, загудела. Люди оборачивались, показывали пальцами. На меня. — Она думала, что особенная, — смеялись вокруг. — Думала, что он выберет её. — Дура, — это был голос Изабель, хотя она всё ещё целовалась с ним в центре зала. — Мы все через это прошли. Он берёт, пользуется, а потом выбрасывает. Но ты — особенная. Ты даже не поняла, что уже выброшена. — Мотылёк, — загудела толпа. — Мотылёк обжёг крылья. Мотылёк сдох.       Я закрыла глаза. Но даже сквозь закрытые веки я видела их. Видела, как его руки блуждают по её спине. Видела, как она тает в его объятиях. Видела своё отражение в её глазах — маленькое, жалкое, ненужное. — Проснись, — сказала женщина. — Проснись, пока ещё можешь.       Я рванулась изо всех сил. И провалилась в темноту.

***

      Я проснулась от тишины.       Не от крика, не от сердцебиения, не от ужаса — от абсолютной, ватной тишины, которая накрыла меня, как одеяло. Я лежала, не открывая глаз, и пыталась понять, где я.       Пахло не мной. Пахло им — кедром, холодом, лесом, той особенной смесью, которая уже стала для меня синонимом дома и опасности одновременно. Простыни были чужими — гладкими, дорогими, пахнущими свежестью и чем-то ещё, неуловимым.       Я открыла глаза. Серый свет сочился сквозь тонированные стёкла. Высокий потолок. Тяжёлые шторы, собранные у стен. Массивная деревянная кровать, в которой я лежала одна. Его спальня. Старый дом.       Я села, сжимая край одеяла. Тело было лёгким, почти невесомым, будто после долгого, глубокого сна без сновидений. Но сны были. Они оставили после себя липкий, холодный след, который никак не хотел таять.       Николас и Изабель. Его руки на её талии. Его губы на её губах. Её пальцы в его волосах. Толпа, шепчущая: «Мотылёк сдох».       Я зажмурилась, пытаясь отогнать видения. Это был просто сон. Просто сон. Он ничего не значит.       Но сердце колотилось так, будто я бежала марафон. И в ушах всё ещё звучал её смех.       Я огляделась. На мне была та же одежда, что вчера — джинсы, свитер, носки. Значит, я не раздевалась. Значит, меня привезли сюда уже в таком виде. Значит...       На тумбочке лежала записка. Тот же твёрдый почерк, та же плотная бумага. «Ты уснула на диване у себя дома. Ты смотрела какой-то фильм, я сидел рядом, а потом твои глаза закрылись. Я не стал тебя будить. Ты улыбалась во сне — сначала. А потом началось. Ты звала меня, плакала, кричала. Я пытался разбудить — бесполезно. Ты билась в кошмаре, и я не мог этого вынести. Я взял тебя на руки, отнёс в машину и привёз сюда. Здесь тихо. Здесь нет города, нет людей, нет того, что тебя пугает. Ты проспала всю ночь спокойно — ни одного крика, ни одного стона. Я сидел рядом и держал тебя за руку. Ты сжимала мои пальцы во сне и улыбалась — уже по-настоящему. Утром мне пришлось уехать по делам. Вернусь вечером. Отдыхай. Еда в холодильнике. Система открыта — ты можешь уйти в любой момент. Но я надеюсь, что ты останешься. Мне нужно, чтобы кто-то ждал меня здесь. Чтобы был свет в окне, когда я вернусь. — N. P.S. Тот сон, от которого ты кричала... мне очень жаль, что я стал его причиной. Я вижу, что тебе снилось. Ты говорила моё имя и плакала. Ты говорила «не надо» и «пожалуйста». Я никогда не прощу себе, если сделаю тебе больно по-настоящему. Ты не очередная. Ты — единственная. Запомни это, даже когда сны будут пытаться убедить тебя в обратном.»       Я перечитала записку дважды. На третий раз пальцы задрожали, и я отложила её на тумбочку.       Он знал. Он понял, что мне снилось. И вместо того чтобы обидеться или отстраниться, он привёз меня сюда. Держал за руку всю ночь. Написал эти слова. «Ты не очередная. Ты — единственная».       Я встала, подошла к окну. Лес стоял стеной, молчаливый, тёмный, бесконечный. Где-то там, за километры, остался Лангенфельд. Осталась Изабель, которая, может быть, сейчас пьёт кофе и улыбается своим воспоминаниям. Осталась Лара с её вопросами и сплетнями. Осталась моя старая жизнь, которая рассыпалась в пыль в тот момент, когда я впервые увидела его глаза.       А здесь — только я и тишина. И его запах. Везде.       Я вернулась в кровать, забралась под одеяло, уткнулась лицом в подушку, пахнущую им. И позволила себе просто лежать. Ни о чём не думать. Ничего не бояться.       Сон о поцелуе всё ещё жёг изнутри, но теперь к этому жжению примешивалось что-то ещё. Тёплое. Почти нежное. Он держал меня за руку. Всю ночь. Пока я видела, как он целует другую, он держал меня за руку.       Реальность и сон перепутались. Но в этой путанице была своя правда. Он выбрал быть здесь. Со мной. Даже когда я видела худшее.       За окном шумел лес. Где-то в городе просыпалась Изабель. А я лежала в его постели и ждала вечера. Когда он вернётся. И в этом ожидании не было больше страха. Только тихое, упрямое: «Я останусь. Я буду светом в окне. Я дождусь».       Мотылёк перестал биться. Он просто грелся в чужом тепле, надеясь, что лампа не обожжёт. Хотя знал — обожжёт обязательно.       Но знал и другое: иногда ожог — это единственный способ почувствовать, что ты жива.