Королевство испорченных душ

«ЭЛИЗА»

      Вечер тянулся бесконечно.       Я переоделась в найденную в шкафу его футболку — чёрную, мягкую, пахнущую им. Свои вещи повесила на стул, будто готовясь к побегу, но сама знала, что никуда не уйду. Сварила кофе на огромной кухне, нашла в холодильнике сыр и виноград, соорудила ужин, к которому почти не притронулась. Сидела на подоконнике в гостиной, глядя, как солнце медленно ползёт к горизонту, роняя тени на лес.       Я думала о сне. О его руках на её талии. О поцелуе. О шепоте толпы. И о его записке: «Ты не очередная. Ты — единственная».       Слова боролись с картинками, и я не знала, кто победит.       В сумерках я задремала на диване, укрывшись пледом, который пах им же. И проснулась от тихого щелчка входной двери.       Сердце подпрыгнуло к горлу. Я села, поправляя футболку, которая за ночь превратилась в почти неприличное одеяние — слишком большая, слишком мягкая, слишком откровенно чужая на моём теле.       Он вошёл в гостиную и остановился на пороге.       В свете одной единственной лампы, которую я оставила гореть, он выглядел уставшим. Не той деловой усталостью, что бывает после трудного дня, а другой — глубокой, почти человеческой. Под глазами тени, на щеках лёгкая небритость, волосы чуть растрёпаны. Он снял пиджак ещё в прихожей, и теперь стоял в белой рубашке с закатанными рукавами, и от этого почему-то казался более уязвимым, чем когда-либо. — Ты здесь, — сказал он тихо. Не вопрос — констатация. С облегчением. — Ты просил остаться, — ответила я.       Он медленно подошёл. Остановился в шаге от дивана, глядя на меня сверху вниз. В его глазах плясали отблески лампы и что-то ещё — тёмное, глубокое, чего я боялась и ждала одновременно. — Я не просил, — поправил он. — Я надеялся. Это разные вещи. — Разница невелика, когда речь о тебе.       Он усмехнулся — коротко, почти беззвучно — и опустился на диван рядом. Между нами было сантиметров двадцать, но воздух вибрировал, будто заполненный электричеством. — Ты ела? — спросил он. — Да. — Врёшь.       Я улыбнулась. Он знал. Всегда знал. — Немного. Сыр, виноград. Не хотелось. — Из-за сна?       Я отвела взгляд. Он потянулся и пальцем коснулся моего подбородка, заставляя посмотреть на него. — Расскажи, — попросил он. — Не всё. То, что сможешь. — Ты и так знаешь, — прошептала я. — Ты написал в записке. — Я знаю, что тебе снилось что-то плохое. Что я был там. Но не знаю — как. Не знаю — что именно.       Я молчала, собираясь с духом. А потом рассказала. Всё. Про бал, про толпу, про Изабель в его руках, про поцелуй, про её пальцы в его волосах. Про женщин у стен. Про ту, что была мной. Про шёпот: «Мотылёк сдох».       Он слушал, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как на скулах заходили желваки. Когда я закончила, он закрыл глаза на секунду, а когда открыл — в них было что-то, от чего у меня перехватило дыхание. — Изабель, — произнёс он. Это имя прозвучало как приговор. — Она была. Да. Два года назад. Три месяца. Она была... развлечением. Красивым, удобным, предсказуемым.       Он взял мою руку, сжал в своих ладонях. — Это было до тебя. Она — прошлое, Элиза. Стекло, которое я разбил и выбросил. — А те женщины у стен? — спросила я. — Те, что были до меня?       Он покачал головой. — Их не было. Не в том смысле, как ты думаешь. Были другие. Немного. Я не буду врать — я не монах. Но ни одна из них не была здесь. Ни одна не спала в моей постели. Ни одной я не рассказывал о себе. Ни одной не держал руку всю ночь, боясь разбудить.       Его пальцы гладили мои костяшки, медленно, гипнотически. — Твой сон — это твои страхи, Элиза. Не моя реальность. Я не целую Изабель. Я не хочу её. Я хочу только тебя. И это пугает меня самого. — Почему? — Потому что я никогда не хотел так, как хочу тебя. — Он поднёс мою руку к губам, поцеловал пальцы, не отрывая взгляда. — Потому что это чувство сильнее меня. Потому что я боюсь сделать тебе больно. Потому что я не знаю, как быть нежным, когда внутри — зверь. — Зверь? — переспросила я шёпотом. — Который хочет тебя. Который хочет защищать тебя. Который хочет запереть тебя здесь и никогда не выпускать. — Он горько усмехнулся. — Видишь, какая я тварь?       Я смотрела на него. На этого человека, который только что признался в самом страшном — в своей одержимости. И вместо ужаса я чувствовала что-то другое. Тёплое. Сильное. Почти нежное. — Я не боюсь твоего зверя, — сказала я.       Он замер. В его глазах мелькнуло что-то — недоверие, надежда, голод. — Не говори так, — попросил он хрипло. — Не говори, если не готова. — Я готова.       Это было неправдой. Я не была готова. Но я хотела быть готовой. Хотела перестать бояться. Хотела, чтобы этот сон — про Изабель, про поцелуй, про толпу — рассыпался в прах под тяжестью реальности. Его реальности. Нашей.       Он смотрел на меня долго, изучающе, будто видел впервые. Потом медленно, очень медленно, наклонился и коснулся губами моего виска. — Ты пахнешь мной, — прошептал он. — Моей футболкой. Моим домом. Это сводит с ума.       Его губы скользнули ниже — к щеке, к уголку рта. Не касаясь губ. Дразня. Испытывая. — Я хочу поцеловать тебя, — выдохнул он. — Но если я начну — я не смогу остановиться. Ты должна знать это. — Я знаю. — Нет. — Он отстранился, заглянул в глаза. — Ты не знаешь. Я не буду нежным, Элиза. Я не умею. Я буду брать. Владеть. Требовать. Это напугает тебя. — Всё в тебе меня пугает, — ответила я честно. — Но я всё ещё здесь.       Он выдохнул — длинно, судорожно, будто сбрасывая последний барьер. Его рука легла на мою щеку, большим пальцем погладил скулу. — Тогда не жалуйся потом, — прошептал он и накрыл мои губы своими.       Это не был нежный поцелуй. Это было заявление прав собственности. Глубоко, требовательно, откровенно. Его язык коснулся моего, и я почувствовала вкус — кофе, соль, что-то дикое и первобытное. Его руки легли на мои плечи, притягивая ближе, стирая последние сантиметры между нами.       Я задохнулась. Не от страха — от его напора. От того, как его пальцы зарылись в мои волосы, как вторая рука скользнула по спине, прижимая к нему. От того, как его дыхание смешалось с моим, как его сердце колотилось где-то рядом с моим.       Он оторвался на секунду, посмотрел в глаза. В полумраке его зрачки были огромными, почти чёрными. — Последний шанс, — выдохнул он. — Скажи «нет» — и я уйду. Останусь на диване. Буду ждать сколько нужно.       Я смотрела в его глаза. Видела в них зверя, о котором он говорил. Видела голод. Видела нежность, которую он сам в себе отрицал. Видела всё, чего боялась и чего хотела. — Нет, — сказала я.       Он замер. Боль мелькнула в его глазах — и тут же погасла. — Нет? — переспросил он хрипло.       Я улыбнулась. Впервые за этот долгий, тяжёлый день — настоящей, тёплой улыбкой. — Я не говорю «нет» тебе, — прошептала я, касаясь его губ кончиками пальцев. — Я говорю «нет» дивану. Я не хочу ждать. Я хочу тебя. Сейчас.       Он смотрел на меня, не веря. А потом — подхватил на руки, одним движением, будто я ничего не весила. Я вскрикнула от неожиданности и рассмеялась — коротко, удивлённо. — Ты пожалеешь, — прошептал он, неся меня куда-то. В спальню. В нашу спальню. — Знаю, — ответила я, обвивая руками его шею.       Он остановился на пороге, посмотрел на меня — долго, пристально, будто запоминая каждую черту. В его глазах не было нежности. Было что-то другое — голод, собственничество, торжество. И странная, почти пугающая нежность, которую он сам, кажется, не осознавал. — Ты моя, — сказал он. Не вопрос. Не просьба. Констатация. — Да, — выдохнула я.       Он переступил порог спальни. Дверь закрылась за нами, отсекая свет из гостиной, отсекая сны об Изабель, отсекая весь мир.       Остались только мы. Его руки. Его губы. Его шёпот.       Он схватил меня за волосы потянув их назад так, что мне оставалось смотреть ему в глаза и не шевелиться. Это было больно, но боль была сладкой.       Он зафиксировал мои руки над головой, нависая надо мной, постепенно оголяя мой живот, поднимая футболку выше. Он осматривал мое тело так, будто он увидел совершенную картину перед своим взором и посмел ее коснуться. – Ты даже не представляешь насколько ты прекрасна..       Он не врал. В его глазах сияло восхищение, а слова сквозили искренностью.       Но в какой-то момент все изменилось. Я увидела, как потемнели его глаза, когда он увидел мою оголенную грудь. Он не был сейчас Николосом, он был тем самым Зверем, о котором он говорил. – Я.. могу сделать тебе больно. – Он прохрипел. – Значит делай.       Он впился в мою грудь своими губами. Он лизал, целовал, кусал мою грудь, терзая сосок зубами. Это было быстро, хищно. Так, как я никогда не чувствовала ранее. А учитывая, что я никогда ни с кем не была.. то ранее не имело смысла. Внизу меня, все неистово горело. Я вонзилась своими губами в его губу, когда его губы нашли мои. Я почувствовала вкус железа, но он словно не обратил на это внимания.       Я услышала звук растягивающейся молнии на его брюках. На мгновение мне стало страшно. – Все нормально? – Хищный блеск его глаз говорил мне, что даже если я скажу «нет» это ничего не изменит. – Да.. – Славно. – И он продолжил.       Дальше я почувствовала прикосновение его пальцев там, где горело. Там, где чувствительнее всего. Он достал свои пальцы и перед моими глазами опустил их себе в рот. – Боже.. как ты хороша.       А дальше.. дальше лишь калейдоскоп ощущений. Боль, наслаждение, страх, вожделение, боль, боль... удовольствие. Оно накрыло внезапно. Когда кончик его пальца коснулся меня у клитора, когда он заполнил меня собой изнутри своим членом, когда его вторая рука сжимала мое горло.. тогда.. тогда я потеряла себя.       Я проснулась оттого, что замерзла. Точнее — оттого, что исчезло тепло. Я потянулась во сне к тому месту, где ещё недавно было горячее, живое, дышащее, и наткнулась на пустоту.       Открыла глаза.       В комнате было серо — предрассветный свет сочился сквозь щели в шторах. Рядом со мной, на подушке, лежала записка. Знакомая бумага, знакомый почерк. «Ты спала. Я смотрел на тебя час. Ты улыбалась во сне — впервые без кошмаров. Мне нужно уехать. Вернусь вечером. Отдыхай. Здесь ты в безопасности. — N. P.S. Ты — моя. Теперь это знаешь не только ты, но и твоё тело. Не забывай.»       Я прижала записку к груди и улыбнулась. Внутри всё болело — приятно, сладко, напоминая о каждом его прикосновении.       Мотылёк сгорел. Но в этом пепле оказалось не больно, а тепло. И я хотела ещё.