Королевство испорченных душ

«ЭЛИЗА»

      Я не спала всю ночь.       Ворочалась, сбивала простыни, вставала пить воду, снова ложилась. Зелёный огонёк системы «Крепость» смотрел на меня из темноты, и я ненавидела его. И себя. И его. И этот город.       Строчки из блокнота въелись в мозг, как татуировка: «Данна. 9 лет. Пыталась сбежать. Пришлось усилить меры».       Кто она? Где она? Жива ли?       А главное — при чём здесь Даниэль? Он говорил о Данне как о сестре. Как о той, кто всё ещё с ним, в его голове. Но если записи Николаса правдивы... если Данна действительно существовала... тогда что осталось от неё сейчас?       К утру я приняла решение. Не говорить Николасу. Пока. Не показывать, что я что-то знаю. Но узнать больше. Любой ценой.       Клиника встретила меня привычной стерильной тишиной. Белые стены, запах антисептика, приглушённый свет. Я прошла в ординаторскую, переоделась, взяла карты. Руки действовали автоматически, а мысли были далеко. — Элиза? — Лара заглянула в дверь. — Ты как? Выглядишь... никак. — Спала плохо, — ответила я, выдавив улыбку. — Кошмары. — О вечерних приключениях? — она подмигнула, но в глазах было беспокойство. — Шучу. Если хочешь поговорить — я рядом. — Спасибо. Правда. Но всё нормально.       Она ушла, а я посмотрела на часы. Через двадцать минут — сеанс с Даниэлем.       Я шла к его палате по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в висках. Что я ему скажу? Как спрошу? Имею ли я право ворошить его прошлое, если он нашёл способ выжить — пусть даже в иллюзиях?       Он сидел на кровати, как всегда, с блокнотом в руках. Рисовал. Увидев меня, поднял глаза и улыбнулся — той самой мягкой, рассеянной улыбкой, которая делала его почти ребёнком. — Элиза, — сказал он. — Вы сегодня грустная. — Я? — я попыталась улыбнуться, садясь на стул напротив. — Нет, Даниэль, всё хорошо. — Нехорошо, — покачал он головой. — Данна говорит, у вас внутри туман. И холод.       Я замерла. Данна. Опять. — Даниэль, — осторожно начала я. — Расскажи мне про Данну. Пожалуйста.       Он склонил голову, разглядывая меня с любопытством. — Вы уже спрашивали. Я рассказывал. — Расскажи ещё раз. Я хочу понять.       Он отложил блокнот, посмотрел куда-то в сторону окна. На его лице появилось выражение, которого я раньше не видела — сосредоточенное, почти взрослое. — Данна — моя сестра, — начал он медленно. — Она старше. На два года. Она всегда защищала меня. Когда родители ссорились, она забирала меня в свою комнату и читала сказки. Когда папа пил, она говорила: «Закрой глаза, считай до ста, всё пройдёт». Я всегда слушался.       Я молчала, боясь спугнуть. — А потом пришли люди, — продолжил он, и его голос стал тише. — Много людей. Они забрали нас. Мама кричала, папа пытался драться, но его быстро... быстро успокоили. А нас с Данной увезли. В лес. — В лес? — Там был дом. Большой, тёмный. Нас держали в разных комнатах. Я слышал её иногда — она пела. Чтобы я знал, что она рядом. — Он улыбнулся воспоминанию. — Она всегда пела, когда боялась. Говорила, что песня отпугивает монстров.       У меня перехватило горло. — А потом? — Потом она перестала петь. — Голос Даниэля стал совсем тихим. — Я звал её, звал, а она не отвечала. А потом пришли люди и сказали, что меня отвезут в больницу. Что я буду здесь. Что здесь безопасно. Что Данна... что Данна ждёт меня здесь. — И ты поверил? — Я должен был поверить, — просто ответил он. — Иначе бы я умер. Данна говорила: «Выживи. Что бы ни случилось — выживи». Я выжил. И она живёт во мне. Это не плохо, Элиза. Это... это как держать кого-то за руку, даже когда рука исчезла.       Я сидела, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Передо мной был не сумасшедший. Передо мной был мальчик, который потерял всё и создал внутри себя мир, где его сестра всё ещё жива. Потому что иначе — смерть. — Ты помнишь, где был тот дом? — спросила я шёпотом.       Он долго молчал. Потом кивнул. — В лесу. Далеко. Там, где деревья растут так близко, что неба не видно. И пахнет... пахнет сыростью и чем-то сладким. — Он поморщился. — Я не люблю этот запах. — Ты помнишь, кто были те люди? Ты видел их лица? — Они были в масках, — ответил он. — Все, кроме одного. — Одного? — Он приходил без маски. Смотрел на нас. Писал что-то в тетрадку. Иногда задавал вопросы. Данна боялась его больше всего. Говорила, что у него глаза пустые. Как у рыбы на прилавке.       Холод пробежал по моей спине. — Ты помнишь, как он выглядел? Даниэль посмотрел на меня долгим, странным взглядом. — Зачем вам это, Элиза? — Я хочу понять, — повторила я. — Хочу помочь. — Нельзя помочь, — покачал он головой. — Прошлое не лечится. Можно только жить дальше. Данна так говорит. — Даниэль, пожалуйста. Это важно.       Он вздохнул, закрыл глаза. Когда открыл, в них было что-то новое — осознанность, почти пугающая своей ясностью. — Светлые волосы. Очень светлые, почти белые. И глаза... голубые. Такие голубые, что кажутся стеклянными. Он улыбался, когда спрашивал. Всегда улыбался. Даже когда Данна плакала.       Мир рухнул куда-то в бездну.       Я слышала его голос, но слова уже не складывались в смысл. Перед глазами стояло другое лицо. Платиновые волосы. Голубые глаза. Та самая улыбка, от которой у меня подкашивались колени.       Николас. — Элиза, — голос Даниэля пробился сквозь вакуум. — Вам плохо?       Я заставила себя кивнуть, улыбнуться, сказать что-то успокаивающее. Встала, вышла из палаты на ватных ногах. В коридоре прислонилась к стене, пытаясь отдышаться.       Нет. Этого не может быть. Он не мог. Он же говорил... он обещал...       Но блокнот. Записи. Имя Данны. «Пыталась сбежать. Пришлось усилить меры».       Я согнулась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Элиза? — Лара возникла рядом, схватила за плечи. — Боже, ты зелёная вся! Что случилось? — Ничего, — прохрипела я. — Просто... давление упало. Сейчас пройдёт. — В ординаторскую давай, быстро. Я тебе воды принесу.       Она повела меня, что-то говорила, но я не слышала. В голове билась одна мысль: «Он был там. Он держал их. Он наблюдал. Он писал».       В ординаторской я села на диван, сделала глоток воды, который Лара сунула мне в руки. Тело слушалось плохо, но разум вдруг прояснился — холодно, ясно, беспощадно. — Лара, — спросила я. — Ты знаешь Изабель?       Она удивлённо подняла брови. — Изабель фон Левен? Знаю. А что? — Как с ней связаться? — Элиза... — Лара посмотрела на меня с беспокойством. — Зачем тебе? — Просто дай номер. Пожалуйста.       Она колебалась секунду, потом достала телефон, продиктовала. Я записала, не глядя на экран.       В этот момент в кармане завибрировало. Сообщение.       Я достала телефон, посмотрела на экран.

«Элиза, это Изабель. Нам нужно поговорить. Это очень важно. Я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Я тоже это чувствовала. Приезжай в кафе «У старой мельницы» на окраине сегодня в шесть. Одна. Пожалуйста. Это вопрос жизни и смерти.»

      Я смотрела на экран, и холод внутри становился всё плотнее.       Она знала. Она ждала моего звонка. Или не ждала — просто чувствовала, что я докопаюсь. Я подняла глаза на Лару. — Мне нужно уйти. Прямо сейчас. — Элиза, что происходит? — Лара схватила меня за руку. — Ты меня пугаешь.       Я посмотрела на неё. Единственного человека в этом городе, которому я, кажется, могла доверять. — Лара, если я завтра не выйду на связь... если что-то случится... просто знай: Николас Вальтер не тот, кем кажется. И Даниэль... Даниэль не сумасшедший. Он жертва.       Она побелела. — Элиза, что ты несёшь? Николас — спонсор клиники, он... — Я знаю, кто он. — Я встала, чувствуя, как силы возвращаются. Не откуда-то извне — изнутри, из того самого упрямства, которое когда-то заставило меня сбежать из отцовского дома. — И я должна это доказать.       Я вышла из клиники, не оглядываясь.       В кармане вибрировал телефон — снова сообщение. На этот раз от него. «Скучаю. Как прошёл день? Ты уже дома? Заехать вечером?»       Я посмотрела на экран. На эти ласковые слова, за которыми стояли стеклянные глаза и записи о девятилетней девочке.       Пальцы сами набрали ответ: «День тяжёлый. Устала. Сегодня хочу побыть одна. Завтра увидимся?»       Три точки замигали, потом пришёл ответ:

«Как скажешь. Отдыхай. Я рядом. Всегда.»

«Всегда».

      Я убрала телефон и пошла к остановке, где автобус увозил на окраину города. К кафе «У старой мельницы». К Изабель.       И к правде, которой я боялась больше всего на свете.