Королевство испорченных душ

«ЭЛИЗА»

      Мы выехали затемно.       Николас вел машину сам, без водителя. За окном мелькали огни Лангенфельда, потом — трасса, потом — маленькие городки, названий которых я не знала. Мы ехали на север. Долго. Часов шесть.       Я не спрашивала, куда. Он обещал показать мне Данну, и этого было достаточно.       Где-то после полудня мы въехали в небольшой городок у озера. Чистые улочки, деревянные дома с резными наличниками, замерзшая гладь воды вдалеке. Место казалось вырезанным из рождественской открытки. — Здесь? — спросила я. — Да. — Он припарковался у школы. — Скоро закончатся уроки.       Мы сидели в машине, и я чувствовала, как напряжение растет с каждой минутой. Он молчал, глядя на двери школы, и в его профиле было что-то, чего я раньше не замечала. Не холод, не контроль. Страх. — Ты боишься, — сказала я. — Боюсь, — ответил он просто. — Каждый раз боюсь. — Чего? — Что ей плохо. Что она несчастна. Что я ошибся, оставив её здесь. Что надо было... — Что надо было?       Он повернулся ко мне. — Забрать её. Вырастить самому. Но я не мог. Я был... слишком сломан. Она бы не выжила рядом со мной.       Я сжала его руку. — Ты сделал правильно.       Он не ответил.       Зазвенел звонок. Двери школы распахнулись, и дети высыпали на улицу — шумные, яркие, живые. Я всматривалась в каждое лицо, пытаясь угадать, которая из них — та самая девочка. — Вон там, — тихо сказал Николас.       Я проследила за его взглядом.       Она вышла в компании двух подруг — смеющаяся, растрепанная, с рюкзаком на одном плече. Русые волосы, веснушки на носу, обычная школьная форма. Она что-то рассказывала, размахивая руками, и подруги хохотали.       Я смотрела на неё и не могла поверить. — Это... это Данна? — Теперь её зовут Анна, — ответил он. — Анна Вебер. Живёт в приёмной семье. Хорошие люди. У неё своя комната, собака, она ходит на танцы. — Она счастлива? — Похоже на то, — в его голосе было столько боли, что у меня сжалось сердце. Мы сидели и смотрели, как она идёт по улице, болтает с подругами, смеётся. Обычный ребёнок. Обычная жизнь. Ничего не напоминает о том, что было. — Она не помнит, — сказал Николас. — Я позаботился об этом. Люди моего отца... у них были специалисты. Они умели стирать память. Это единственное, что я у них взял. — Ты стёр ей память? — Я дал ей шанс на новую жизнь, — поправил он. — Она не помнит подвала. Не помнит родителей. Не помнит меня. Для неё я — никто. Чужой дядя, который раз в год приезжает и смотрит издалека. — Она знает, что ты здесь? — Нет. И никогда не узнает.       Девочка скрылась за поворотом. Николас завёл мотор. — Всё? — спросила я. — Мы уезжаем? — А ты хотела подойти к ней?       Я задумалась. Подойти. Сказать: «Я знаю, кто ты была. Я знаю, через что ты прошла». Зачем? Чтобы облегчить свою совесть? Чтобы увидеть ужас в её глазах? — Нет, — ответила я. — Не хочу.       Он кивнул, и мы выехали из города.       В машине долго молчали. Я смотрела в окно на проплывающие поля и думала о девочке с веснушками. О том, что она никогда не узнает правды. И что это, наверное, лучший подарок, который можно было ей сделать. — Ты хотел, чтобы я её увидела, — сказала я наконец. — Зачем? — Затем, что ты должна была знать: не всё, что я делал, было разрушением, — ответил он. — Иногда я строил. — Спрятав ребёнка? — Спасая ребёнка. Да.       Я смотрела на него. На человека, который провёл детство в подвале, который вырос в чудовище, но который нашёл в себе силы спрятать девятилетнюю девочку и дать ей новую жизнь. — Ты не чудовище, — сказала я. — Нет? — он усмехнулся горько. — Ты видела мои записи. Ты знаешь, что я делал. — Я знаю, что с тобой делали, — ответила я. — И знаю, что ты сделал для неё. Это не отменяет того, что было. Но это меняет то, что будет.       Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Ты правда так думаешь? — Правда.       Мы остановились у придорожного кафе. Сидели за столиком, пили кофе, и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые смотрю на него без страха. Без желания убежать. Просто — смотрю. — Что дальше? — спросила я. — Дальше ты решаешь, — ответил он. — Теперь ты знаешь всё. Про меня, про Данну, про подвал. Выбор за тобой. — А если я уйду? — Тогда ты уйдешь. — Он пожал плечами, но в глазах мелькнула боль. — Я не буду тебя держать. Не имею права. — А если останусь?       Он молчал долго. Потом взял мою руку, поднёс к губам. — Тогда я посвящу всю жизнь тому, чтобы ты не пожалела об этом.       Мы вернулись в Лангенфельд поздно вечером. Он отвёз меня в мою квартиру, но я не отпустила его руку. — Останься, — сказала я. — Ты уверена? — Да.       В эту ночь мы не спали. Говорили. Обо всём. О его детстве, о моём побеге, о Данне, о будущем. Он рассказывал, я слушала. Я рассказывала, он слушал.       Где-то под утро я уснула у него на плече. И впервые за долгое время мне ничего не снилось.       Просто тишина. Просто тепло. Просто он.