Королевство испорченных душ

«ЭЛИЗА»

      Утро началось с запаха кофе и солнечных зайчиков на стене. Я потянулась в кровати, чувствуя непривычную лёгкость во всём теле. Рядом было пусто, но из кухни доносились звуки — звяканье посуды, шипение масла на сковороде.       Я улыбнулась и пошла на запах.       Николас стоял у плиты в одной рубашке, небрежно закатанные рукава открывали предплечья. Он переворачивал яичницу с такой сосредоточенностью, будто это был сложнейший хирургический процесс. — Смотрю, ты осваиваешь быт, — сказала я, обнимая его со спины.       Он чуть вздрогнул, потом расслабился, накрыл мои руки своей. — Ты не представляешь, как странно это для меня, — ответил он. — Готовить завтрак. Для кого-то. Для себя. Раньше еда была просто топливом. — А теперь? — Теперь... теперь я понимаю, почему люди это делают. В этом есть что-то... тёплое.       Я засмеялась и чмокнула его в щёку. — Ты невозможный. — Знаю.       Мы позавтракали, болтая о пустяках. О том, что сегодня нужно заехать в клинику, что Лара зовёт на ужин, что снег во дворе почти растаял. Обычное утро. Почти как у всех.       Но обычность разбилась в тот момент, когда на его телефон пришло сообщение.       Он взглянул на экран, и я увидела, как его лицо меняется. Маска спокойствия, которую я почти забыла, снова скользнула на место. Глаза похолодели, губы сжались. — Что случилось? — спросила я. — Ничего, — ответил он слишком быстро. — Мне нужно отлучиться. Ненадолго. — Николас.       Он посмотрел на меня. В его глазах боролись два желания — защитить меня и сказать правду. — Мой дядя, — ответил он наконец. — Он приехал в город. — Дядя? — Брат отца. Тот, кто... кто был частью всего. Кто наблюдал. Кто писал отчёты. — Он сжал край стола так, что костяшки побелели. — Он не знает о тебе. Не должен узнать. — Ты боишься его? — Я не боюсь никого, — ответил он. — Но я боюсь за тебя. Он другой. Он не пытается быть человеком. Он получает удовольствие от того, что делает. Если он узнает, что ты для меня значишь... — Что тогда?       Он подошёл ко мне, взял моё лицо в ладони. — Тогда он использует тебя, чтобы добраться до меня. Или просто... просто сломает. Потому что может. — Что ты собираешься делать? — Встретиться с ним. Узнать, зачем он приехал. И убедиться, что он уедет. — Я поеду с тобой. — Нет. — Резко, почти грубо. Потом мягче: — Элиза, пожалуйста. Это не твоя война. — Если это твоя война — значит, моя.       Он смотрел на меня долго. Потом поцеловал — отчаянно, крепко, будто в последний раз. — Обещай мне, что будешь в клинике. С Ларой. Не выйдешь, пока я не позвоню. — Обещаю. — И не включай телефон. Он может отследить.       Я кивнула, чувствуя, как внутри разрастается холод.       Он ушёл. Я осталась одна в его доме, глядя на остывший завтрак и думая о том, что прошлое никогда не отпускает по-настоящему. Оно просто ждёт в тени.       Я сделала, как он просил. Уехала в клинику, нашла Лару, сказала, что мне нужно побыть с ней. Она не задавала вопросов — просто обняла и включила чайник.       Мы сидели в ординаторской, пили чай и говорили ни о чем. Я смотрела на часы каждые пять минут. Телефон лежал в сумке выключенный, как он просил.       В пять вечера в дверь постучали.       Я подпрыгнула. Лара пошла открывать.       В дверях стоял Николас. Живой, целый, но... другой. Бледный, с тёмными кругами под глазами, с застывшим лицом. — Всё хорошо, — сказал он, глядя на меня. — Можем ехать домой.       Я подошла к нему, взяла за руку. Его пальцы были ледяными.       В машине он молчал. Я ждала. Только когда мы въехали в лес, на дорогу к старому дому, он заговорил. — Он знает, — сказал Николас. — Про тебя. Кто-то рассказал. — Кто? — Неважно. Важно, что он теперь будет следить. Искать слабые места. — И что мы будем делать? — Мы? — он усмехнулся горько. — Ты ничего не будешь делать. Я решу этот вопрос. — Как? Так же, как они решали? Как твой отец? Как дед?       Он резко затормозил. Повернулся ко мне. — А что ты предлагаешь? Сесть и поговорить? Объяснить дяде, что я больше не хочу быть чудовищем? Что я люблю тебя и хочу нормальной жизни? — Он ударил ладонями по рулю. — Он не поймёт, Элиза. Он другой. Он смотрит на меня и видит продолжение дела. Если я откажусь — он уничтожит всё, что мне дорого. Тебя. Даниэля. Даже Данну.       Я смотрела на него. На человека, который разрывался между тем, кем его сделали, и тем, кем он хотел стать. — Тогда мы придумаем другой способ, — сказала я. — Вместе. — Элиза... — Ты не один, — перебила я. — Запомни это. Ты не один.       Он закрыл глаза. Долго сидел молча. Потом открыл и посмотрел на меня — уже спокойнее. — Ладно, — сказал он. — Ладно. Давай придумаем.       Мы вернулись в дом. Он разжёг камин, налил вина. Мы сидели и говорили. Часами. О возможностях, о вариантах, о том, как переиграть человека, который играет по правилам, которые мы не принимаем. — У него есть слабости? — спросила я. — Все люди имеют слабости, — ответил он. — Вопрос в том, где искать. — Ты знаешь его лучше всех. — Знаю. — Он задумался. — Он любит контроль. Абсолютный. Если показать ему, что он теряет контроль над ситуацией... он начнёт ошибаться. — Значит, нам нужно создать иллюзию потери контроля. — Именно.       Мы проговорили до полуночи. План родился не сразу, но к утру у нас было что-то похожее на стратегию. Рискованную, почти безумную, но нашу. — Ты уверена? — спросил он в который раз. — Уверена. — Это опасно. — Я знаю. Но я не хочу прятаться всю жизнь. И ты не хочешь.       Он обнял меня, уткнувшись лицом в мои волосы. — Я люблю тебя, — сказал он. — Если с тобой что-то случится... — Не случится. Потому что мы вместе.       За окном выл ветер. Где-то в городе ждал его дядя, человек из прошлого, принёсший с собой холод. Но здесь, у камина, было тепло.       Мы были вместе. И это значило больше, чем все тени на свете.