Passion. Vulgarité. Faiblesse.

      Париж задыхался в гнилостном тумане, поднимавшемся от Сены. В келье, где даже днем царил серый полумрак, этот запах мешался с сыростью камня и кислым духом воска. Филипп стоял у узкого окна, водил пальцем по свинцовому переплету, размазывая пыль. Ему было двадцать семь, и он ненавидел запах собственного тела, которым пропиталась грубая ряса — застарелый пот, страх и одиночество. — Ты опять не спал, — голос Клода раздался из темноты, от двери, хотя Филипп не слышал, как та открывалась.       Клод, в свои сорок, казался высеченным из того же серого камня, что и собор, которому служил. Среднего роста, крепкий, с тяжелой челюстью и черными глазами, в которых — только тьма. Он вошел без спроса, как входил во все кельи, во все исповедальни, во все души своей паствы. — Мессалин спал беспокойно, — тихо ответил Филипп, не оборачиваясь. Мессалином звали кота, тощего и драного, жившего в библиотеке и неся службу по ловле мышей и крыс, коих там было очень много. — Кот? — Клод усмехнулся, и этот звук царапнул по тишине, как ржавое железо по камню. — Ты думаешь о коте, когда на тебе лица нет? Подойди.       Это был не приказ. Это было утверждение, против которого невозможно было пойти. Филипп медленно повернулся и подошел. Клод стоял близко. От него пахло ладаном, воском и еще чем-то тяжелым, мужским, от чего у Филиппа каждый раз начинало сосать под ложечкой. — Опусти голову, — велел Клод.       Филипп подчинился. Грубые, мозолистые пальцы архидьякона взяли его за подбородок, заставляя смотреть вниз. Клод рассматривал тонзуру на его макушке, неровный круг выбритых волос. — Опять сам брил? Криво. Руки тряслись? — Да, — выдохнул Филипп. — Чего боишься? — Клод убрал руку, но не отошел. — Судного дня? Голода? Или того, что я сделаю с тобой, если ты продолжишь прятать от меня глаза?       Филипп молчал. Он чувствовал жар, исходящий от тела Клода. Ему хотелось отшатнуться, вжаться в стену, но ноги будто приросли к полу. — Сегодня на вечерне ты читал псалом, — голос Клода стал тише, интимнее. — Твой голос дрожал. Люди смотрели не на алтарь, а на твой рот. Ты это видел? — Нет... — Врешь. — Клод сделал шаг, сокращая расстояние до неприличного. — Ты видел. И тебе это понравилось. Тебе нравится, когда на тебя смотрят. Тебе нравится чувствовать себя... особенным.       Филипп поднял глаза. В них была обреченность. Клод смотрел на него сверху вниз с той особенной, собственнической жестокостью, которая устанавливалась между ними за последний год. — Разденься, — сказал Клод буднично, как просил принести воды.       Филипп вздрогнул. Это было новое. Раньше Клод ограничивался словами, взглядами, редкими, якобы случайными прикосновениями в темных переходах. Прямого приказа не было. — Отец мой... — Здесь нет отцов. Здесь есть я и ты. — Клод опустился на грубую скамью, единственное сиденье в келье. Он сидел верхом, положив локти на спинку, и смотрел. — Скидывай рясу. Хочу посмотреть на то, что ты так тщательно скрываешь под шерстью.       Руки Филиппа не слушались. Он дернул завязки, сломал ноготь. Грубая ткань упала к ногам, обнажив бледное, узкоплечее тело, покрытое гусиной кожей. В келье было холодно, но Филиппа бросало в жар от стыда. — Повернись, — скомандовал Клод.       Филипп медленно повернулся, чувствуя, как взгляд скользит по его спине, по впалой пояснице, по тощим ягодицам. В тишине было слышно, как за стеной скребется мышь. — Боже, какой же ты тощий, — голос Клода был полон не жалости, а мрачного удовлетворения. — Кожа да кости. И дрожишь. Замерз или от страха? — И то, и другое, — прошептал Филипп. — Иди сюда, — Клод поманил пальцем. — Иди и встань между моих колен.       Филипп сделал шаг, второй. Он стоял перед сидящим Клодом, голый, беззащитный, на уровне его пояса. Клод положил тяжелые ладони ему на бедра. Ладони были горячими, сухими, и от их прикосновения по коже Филиппа побежали мурашки, не имеющие ничего общего с холодом. — Ты знаешь, что такое страсть, Филипп? — спросил Клод, поглаживая большими пальцами впалый живот монаха. — Грех, — выдохнул Филипп. — Грех, — эхом отозвался Клод. — Но знаешь, в чем разница между нами? Ты боишься греха, как слепой боится огня. А я... я давно уже в этом огне горю. И мне плевать.       Он резко дернул Филиппа вперед и вниз, заставляя того опуститься на колени прямо на холодный каменный пол. Лицо Филиппа оказалось в нескольких дюймах от черной сутаны Клода. — Ты же знаешь, чего я хочу, — голос архидьякона сел, стал хриплым. — Не притворяйся что нет. Я видел, как ты смотрел на меня во время мессы. Как облизывал губы, когда я читал проповедь.       Филипп и не пытался отстраниться, но пальцы Клода вцепились ему в волосы, больно сжимая. — Это правда. — Клод наклонился ниже, его рот оказался у самого уха Филиппа, обжигая дыханием. — Скажи мне это сам. Скажи, чего ты хочешь. Грязно, пошло, как последняя шлюха с улицы Сен-Дени. Я хочу услышать это из твоего рта. — Я... я не могу... — Филипп зажмурился, слезы выступили на глазах, но не от боли, а от унизительного, сладкого ужаса. — Можешь. — Клод чуть ослабил хватку, поглаживая затылок. — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, Филипп? Вот здесь, на этом холодном полу, как суку? Чтобы утром ты не мог сидеть на клиросе и морщился от каждого «Аллилуйя»?       Филипп всхлипнул. Слова Клода, грубые и циничные, врезались в самое нутро. Они жгли сильнее, чем если бы он ударил. — Отвечай, — приказал Клод. — Да... — голос Филиппа был еле слышен. — Что «да»? — не унимался Клод. — Скажи полностью. Я хочу это слышать.       Филипп открыл глаза. В полумраке лицо Клода казалось ликом демона-искусителя, прекрасного в своей власти. — Да... я хочу, чтобы ты... чтобы ты взял меня, — выдохнул Филипп, и каждое слово царапало горло.       Клод удовлетворенно выдохнул. Он отпустил волосы Филиппа и откинулся на спинку скамьи. — А вот теперь — развлекай меня сам, — лениво протянул он. — Ты же молодой, должен быть изобретательным.       Филипп поднял на него мокрые глаза. Клод сидел, широко расставив ноги, и ждал. В его взгляде не было ни капли жалости или нежности. Только голодная, злая похоть и жажда власти.       Дрожащими руками Филипп потянулся к завязкам на его рясе. Пальцы путались в веревках. Клод не помогал, он смотрел, как мучается молодой монах, и от этого взгляда внутри у Филиппа все скручивалось в тугой узел.       Наконец, ткань поддалась. — Медленно, — прошептал Клод. Пальцы Филиппа тряслись так сильно, что он никак не мог совладать с узлами на веревке, стягивающей рясу Клода на поясе. Толстая пенька скользила в липких от пота ладонях. Клод сидел на скамье неподвижно, как изваяние, и смотрел на него сверху вниз. Взгляд его темных глаз тяжело давил на затылок, на сведенные лопатки, на голую спину, покрытую мурашками. — Не суетись, — ровно сказал Клод. — Время есть. До утрени еще далеко.       Филипп судорожно сглотнул, заставляя себя замедлиться. От Клода пахло потом, застарелым табаком, которым баловались некоторые священники, и тем самым ладаном, который, казалось, навсегда въелся в его поры. — Смелее, — голос Клода звучал почти ласково, но от этой ласки по коже Филиппа бежали ледяные мурашки. — Ты же не девица на выданье. Бери в рот.       Филипп опустился ниже, упираясь костяшками пальцев в холодный каменный пол. Он зажмурился, отключая зрение, чтобы остался только слух и осязание. Кожа Клода была горячей и соленой на языке. Филипп двигался медленно, неуклюже, то и дело задевая зубами, за что получал короткий, болезненный рывок за волосы. — Не жри, — хрипло выдохнул Клод сверху. — Работай языком. Представь, что это не член, а святая вода, которую ты кропишь на пасху. Нежнее.       Филипп всхлипнул, но послушался. Он попытался расслабить горло, впуская глубже, давясь слюной, которая текла по подбородку. Было тесно, душно, пахло возбужденным мужским телом, и от этого запаха у Филиппа кружилась голова. Он слышал, как над ним тяжело, рвано дышит Клод, и от этих звуков в паху у самого Филиппа становилось горячо и тягуче. — Смотри на меня, — приказал Клод.       Филипп поднял мокрые от слез глаза. Клод смотрел на него в упор, не мигая. Вид его лица — сосредоточенного, влажного от испарины, с прикушенной губой — ударил Филиппа под дых сильнее любого прикосновения. Он застонал, даже не столько от унижения, сколько от того, как это унижение отзывалось внизу живота. — Вот так, — Клод погладил его по щеке тыльной стороной ладони, и это движение было почти нежным. — Хороший мальчик.       Клод начал двигаться сам — коротко, резко, задавая ритм. Филипп только успевал разжимать челюсть и хватать ртом воздух. В келье было слышно только влажные хлюпающие звуки, тяжелое дыхание Клода и всхлипы Филиппа. Грязно. Пошло. Именно так, как Клод и хотел.       Рука Клода скользнула вниз, к затылку Филиппа, и надавила, заставляя принять до конца. Филипп задохнулся, уперся ладонями в ляжки Клода, пытаясь отстраниться, но хватка была мертвой. — Терпи, — выдохнул Клод. — Сейчас.       Он кончил глубоко в горло Филиппа, выгнувшись на скамье и зарывшись свободной рукой ему в волосы. Филипп давился, по щекам текли слезы и слюна, но он не мог пошевелиться, пока Клод не ослабил хватку.       Филипп отшатнулся, упав на четвереньки, и его вырвало прямо на каменный пол — желчью и той скудной похлебкой, что была на ужин. Он кашлял, сплевывая, сотрясаясь всем телом в ознобе.       Клод медленно поднялся. Он посмотрел на корчащегося у своих ног Филиппа, на лужу, и в его глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее удовлетворение. — Встань, — сказал он спокойно.       Филипп поднялся на трясущихся ногах, вытирая рот тыльной стороной ладони. Губы распухли, подбородок был мокрым. — Вытрись и приведи себя в порядок, — Клод кивнул на рукав его же рясы. — И прибери за собой. Не дело, чтобы братия гадала, отчего это у тебя в келье так воняет.       Филипп молча кивнул. Голоса не было. Только колотилось сердце где-то в горле и ныли ссадины на коленях.       Клод запахнул свою рясу, небрежно затянул веревку и, не оглядываясь, вышел вон. Стук его сандалий затих в каменном коридоре.       Филипп стоял посреди кельи, глядя на лужу на полу, на опрокинутую скамью. Во рту был отвратительный вкус — горечь, соль и еще что-то чужое, липкое. Он провел языком по нёбу и снова согнулся в спазме, но желудок был уже пуст.       Он опустился на колени и тряпкой, которой обычно протирал подоконник, начал стирать свою рвоту с камня. Руки двигались сами собой, а в голове было пусто и звонко.       Закончив, Филипп кое-как натянул рясу прямо на влажное, липкое тело. Он подошел к кувшину с водой, налил в миску и жадно напился, прополаскивая рот, сплевывая в ту же миску. Вода была холодной, застоявшейся, но она немного притупила мерзость во рту.       Он лег на свою жесткую постель, свернувшись калачиком, подтянув колени к подбородку. В келье пахло сыростью, его собственным потом и все еще чуть-чуть — ладаном Клода. Филипп закрыл глаза, и перед ними снова встало лицо архидьякона — тяжелый взгляд, влажные губы, удовлетворенная усмешка.       И с этим образом, с этой смесью боли, стыда и того жаркого, липкого чувства внизу живота, он провалился в тревожный, тяжелый сон.