Passion. Vulgarité. Faiblesse.

      Гулкий камень Нотр-Дам скрывал множество тайн. Но самая тёмная из них таилась не в подземельях, а здесь, в скриптории, где холодное солнце Севера красило пергамент в цвета слоновой кости.       Филипп замер с пером в руке. Тишину, наполненную лишь шелестом страниц и шепотом молитв, разорвал звук шагов. Тяжелая поступь, от которой, казалось, вибрировал воздух. Он узнал бы её из тысячи.       Клод вошёл без стука. Его сутана, казалось, вбирала в себя весь свет, оставляя Филиппа в тени его величия. Клод был высок, строен и опасен, как леопард, запертый в клетке из камня и благолепия. В свои сорок лет он был олицетворением власти и подавленной страсти, что сквозила в каждом резком жесте. — Оставьте нас, — приказал он двум послушникам, тут же вылетевшим вон.       Филипп поднял глаза. Взгляд Клода обжигал. Это не был взгляд наставника на ученика. Это был взгляд собственника на вещь, которую ему не терпелось взять в руки. — Отец мой... — начал Филипп, но голос сорвался. — Молчи, — Клод приблизился, и Филипп уловил терпкий запах ладана, смешанный с резким ароматом его пота. — Ты знаешь, зачем я пришёл.       Филипп знал. Это случалось нечасто, но каждый раз разрывало его изнутри на части: между страхом перед Богом и животным страхом перед этим человеком, между грехом и сладкой мукой подчинения.       Клод грубо взял его за подбородок, заставляя смотреть вверх. Кожа Филиппа была мягкой, почти девичьей, щетина ещё не успела огрубить её. Клод провел большим пальцем по его нижней губе, и Филипп вздрогнул, чувствуя, как горячая волна стыда и желания накрывает его с головой.       Архидьякон не любил ждать. Он рванул Филиппа вверх, заставляя встать с колен. Деревянная скамья жалобно скрипнула. Филипп оказался прижат спиной к холодной каменной колонне, а горячее, жесткое тело Клода прижимало его спереди, не оставляя пространства для манёвра. — Ты дрожишь, — прошептал Клод ему прямо в ухо, и его дыхание обожгло кожу. — Боишься? Или хочешь? — Я... я боюсь, — выдохнул Филипп, вцепившись пальцами в грубую шерсть рясы Клода, чтобы не упасть. — Лжешь, — усмехнулся Клод и впился поцелуем в его шею.       Это не был нежный поцелуй. Это был укус. Клод сжал зубами нежную кожу под ухом Филиппа, ровно настолько, чтобы тот зашипел от боли, смешанной с неведомым доселе наслаждением. Филипп вскрикнул, но тут же закусил губу, боясь, что их услышат за дверью. — Тише, — приказал Клод, не отрываясь от его шеи. Он втягивал кожу в себя, оставляя багровый след — метку, засос, который будет ныть и напоминать Филиппу о его грехе все ближайшие дни.       Филипп запрокинул голову, ударившись затылком о камень, но не чувствуя боли. Он чувствовал только рот Клода. Тот кусал его ключицу, там, где начинался вырез грубой рясы, спускаясь всё ниже, оставляя за собой дорожку из влажных, жгучих следов. — Ты мой, — прорычал Клод, отрываясь на секунду, чтобы посмотреть в затуманенные глаза юноши. — Слышишь? Только мой. Не Божий. Мой.       Он рванул ворот его одежды, обнажая плечо. Холодный воздух коснулся влажной от поцелуев кожи, но тут же на смену ему пришли новые укусы — более сильные, более собственнические. Клод кусал его плечо, оставляя глубокие следы зубов, которые завтра превратятся в синяки. — Ты ждал меня, — это был не вопрос. Констатация факта.             Филипп обмяк в руках старшего монаха. Он не сопротивлялся. Он никогда не сопротивлялся. Его воля таяла под натиском этой грубой, всепоглощающей страсти. Клод подхватил его под колени, приподнимая, чтобы получить лучший доступ к его шее и груди. — Посмотри на меня, — потребовал Клод.       Филипп с трудом разлепил веки. В глазах стояли слезы — то ли от боли, то ли от нахлынувшего чувства. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спросил Клод, и в его голосе впервые промелькнуло что-то, похожее на нежность.       Филипп покачал головой. Это была его самая страшная исповедь. Нет, не останавливайся. Греши со мной дальше. Уничтожай меня.       Клод усмехнулся, довольный ответом. Он вновь припал к его шее, теперь уже ниже, туда, где билась жилка, пульсируя жизнью. Он с силой втянул кожу, и Филипп почувствовал, как лопаются мелкие сосуды под нежным покровом, как кровь приливает к месту засоса, делая его тёмно-бордовым. — Я хочу, чтобы все видели, — прошептал Клод, проводя языком по свежему укусу. — Чтобы эти глупые послушники и старые ханжи знали, чей ты. — Нельзя, — выдохнул Филипп, хотя его тело выгибалось навстречу новой ласке. — Нас убьют. Сожгут. — Пусть попробуют, — Клод зарычал и вновь впился зубами в его кожу, на этот раз почти до крови. Филипп вскрикнул громче, и эхо заметалось под высокими сводами скриптория.       Это был уже не просто засос. Это была рана. Метка дикого зверя, который решил пометить свою добычу так, чтобы её не перепутали ни с кем другим.       В полумраке скриптория, куда едва проникал свет через узкое окно-бойницу, они были не монахами. Они были Адамом и дьяволом, соблазнившим его. Клод спустил рясу с плеч Филиппа до пояса, и тот стоял перед ним, бледный, дрожащий, с алыми, уже начинающими синеть следами укусов и засосов на шее, ключицах и плечах. Это были его стигматы. Стигматы греха.       Клод отступил на шаг, чтобы полюбоваться своей работой. Его грудь тяжело вздымалась, в глазах горел торжествующий огонь. — Ты прекрасен, — сказал он глухо. — Когда на тебе мои метки.       Он протянул руку и дотронулся до самого большого засоса на шее Филиппа, надавил на него пальцем. Филипп зажмурился от боли и удовольствия, которые смешались в этом прикосновении. — Больно? — спросил Клод. — Да, — прошептал Филипп. — Хорошо. Запомни эту боль. Запомни, что это я дал её тебе. Никто другой. Только я.       Он наклонился и лизнул место укуса на плече, солоноватый привкус крови и пота осел на его языке. Филипп вздрогнул крупной дрожью. Клод обхватил его лицо ладонями, впиваясь в губы жёстким, требовательным поцелуем. Он кусал и его губы тоже, заставляя их припухнуть и покраснеть. — Иди сюда, — приказал Клод, притягивая его к себе и разворачивая спиной. — Обопрись.       Филипп послушно уперся руками в холодный камень стола для переписывания книг. Он чувствовал позади себя жар тела Клода, его тяжелое дыхание. Клод вновь склонился над ним, целуя его спину, вгрызаясь зубами в кожу между лопатками, спускаясь всё ниже к пояснице, оставляя за собой кроваво-синюю россыпь следов.

***

      Всё кончилось так же внезапно, как и началось. Клод, тяжело дыша, отстранился. Филипп, обессиленный, сполз на колени, прижимаясь лбом к холодному камню пола. Он чувствовал, как горит каждая клеточка его тела, как саднят укусы, как пульсируют засосы. Он чувствовал себя использованным, разбитым, но в то же время — наполненным до краев странной, пугающей полнотой.       Клод поправил свою сутану, снова становясь тем самым неприступным архидьяконом, властью и опорой церкви. Он взглянул на скорчившуюся фигуру у своих ног. — Приведи себя в порядок, — голос его был ровен и холоден. — Вечерня через час.       Он направился к двери, но на пороге остановился. — Филипп.       Юноша поднял голову. Глаза его были мокрыми от слёз. — Завтра я приду снова.       Дверь тяжело закрылась, погребая Филиппа в тишине. Он остался один, окруженный фолиантами и собственной наготой. Он медленно поднялся, дрожащими руками натягивая рясу на израненные плечи. Грубая ткань терлась о свежие укусы, причиняя боль.       Он подошёл к узкому окну и выглянул в серый сумрак Парижа. Вдали виднелись шпили, кресты, крыши домов простых горожан, которые и не догадывались, какие страсти бушуют за толстыми стенами собора Богоматери.       Филипп дотронулся до своей шеи. Под пальцами он ощутил горячую, вздутую кожу. Завтра ему придется высоко поднять воротник. Завтра ему придется врать на исповеди. Завтра ему придется молиться, глядя на алтарь, зная, что его тело — не храм Божий, а поле битвы, усеянное знаками поражения.       Он закрыл глаза, чувствуя, как засосы пульсируют в такт его сердцу. Каждый из них был обещанием. Каждый из них был приговором. И каждый из них он готов был принять снова. Потому что в этом аду, куда его заточила страсть Клода, он чувствовал себя живым как никогда прежде.