Passion. Vulgarité. Faiblesse.

      Они знали, что это грех. Содомия, мерзость перед Господом, костер на Гревской площади. Но грех этот был слаще любого отпущения. И если ад существовал, Филипп был готов гореть в нем вечно, только бы перед этим еще раз почувствовать, как Клод проводит ладонью по его выбритой тонзуре.       Клод был старше, сильнее, он был архидьяконом, и в их тихих ночных встречах в его личных покоях над ризницей он был тем, кто брал. Он властно прижимал Филиппа к прохладной стене, зарываясь лицом в ямочку на его шее, вдыхая запах ладана и пота. Филипп же, младший, отдавался этому полностью, растворяясь в заботах старшего монаха, позволяя Клоду быть его опорой и его погибелью. Клод учил его греческой грамматике, а по ночам — языку тела, более древнему и красноречивому.       Все изменилось в прошлое воскресенье. В собор приехал торговец из Фландрии, везущий ткани для епископской мантии. Среди тюков бархата и парчи у него был сундучок поменьше, обитый железом, за которым он следил пуще глаза. К вечерне он разговорился с братом-травником. — В Салерно, — шепелявил фламандец, — лучшие лекари. А у лекарей есть секреты для тех, у кого кошель толще молитвенника.       Травник, старый монах, горевший любопытством ко всему диковинному, подозвал Филиппа, который проходил мимо, чтобы поменять воду в кувшинах. — Взгляни, монашек, — прошамкал он, указывая на пузырек темного стекла, который фламандец достал из сундучка. — Говорят, эликсир языческой любви.       Фламандец засмеялся, обнажив щербатые зубы. — Не любви, болван, а страсти. Мандрагора, белена, кровь горлицы, замешанная на вине, в котором три ночи вымачивался корень имбиря. Говорят, если дать его холодной женщине, она воспылает жарче очага.       Филипп смотрел на пузырек. Солнце, пробиваясь сквозь окно, играло на темном стекле кровавыми бликами. В голове у него стучала мысль, греховная, дикая, но навязчивая. Клод. С каждым годом Клод все чаще говорил о бренности плоти, о том, что им нужно молиться о прощении. Его объятия становились короче, а взгляд — тяжелее от вины. Филипп чувствовал, как тот ускользает, уходит в свою веру, оставляя его одного в холоде каменных коридоров. — Сколько? — спросил Филипп, не веря сам себе.       Торговец назвал цену. Филипп молча развязал кошель, висевший на поясе под рясой. Там было жалование за полгода свечной мастерской. Он отсчитал монеты, даже не торгуясь. Схватив склянку и спрятав ее в широкий рукав, он выбежал вон, оставив травника и фламандца в изумлении.       С того дня Филипп жил в лихорадке. Склянка была спрятана в тайнике за шаткой доской в его келье. Каждую ночь он доставал её, грел в ладонях, смотрел, как густая темная жидкость медленно стекает по стенкам. Он представлял, как Клод выпьет это. Как уйдут сомнения, как спадут оковы страха. Останется только чистая, животная страсть. Клод будет принадлежать ему целиком, без остатка.       Вечером следующей пятницы Клод позвал его к себе. У Филиппа дрожали руки. Он знал, что Клод любит по вечерам немного подогретого вина с медом и корицей, чтобы унять боль в суставах после долгих стояний на каменном полу.       Клод сидел за массивным дубовым столом, заваленным свитками. При свете одинокой свечи его лицо казалось выточенным из слоновой кости, усталым и прекрасным. — Проходи, Филипп, — голос Клода звучал мягче обычного. — Посиди со мной. Душа моя тяжела.       Он указал на скамью рядом с собой. Филипп послушно сел, чувствуя жар, идущий от тела Клода. — Я думал о нас, — тихо сказал Клод, не глядя на него. — О том, что мы делаем. Это не может длиться вечно. Милосердие Божие не безгранично. — Не говори так, — прошептал Филипп, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Не сейчас.       Клод вздохнул и взял его за руку. Ладонь у него была сухая и горячая. — Принеси вина, — попросил он. — Вон там, в кувшине. Я велел его немного подогреть на кухне.       Сердце Филиппа пропустило удар. Вот оно. Вино уже стояло на низком столике у камина, рядом с пустой чашей. Филипп встал, чувствуя, как пол уходит у него из-под ног. Он налил вино в чашу. Темная струя плескалась о серебряные стенки, пахло медом и пряностями. Краем глаза он видел спину Клода, ссутулившуюся над рукописями. Его господин. Его возлюбленный. Его пленник.       Достав из-за пояса склянку, Филипп откупорил её дрожащими пальцами. Резкий, травяной, чуть сладковатый запах ударил в нос. Он вылил всё содержимое в чашу. Жидкость зашипела, на миг пошла пузырями и растворилась в вине без следа. Филипп поставил пузырек обратно в карман, глубоко вздохнул и, стараясь, чтобы руки не тряслись, понес чашу Клоду. — Вот, брат мой, — голос его сел почти до хрипоты. — Выпей. Тебе станет легче.       Клод поднял на него глаза. В их темной глубине мелькнуло что-то странное — не благодарность, а скорее усталая покорность. Он взял чашу обеими руками, словно причастие. — За нас, Филипп? — тихо спросил он, и в голосе его послышалась горькая насмешка. — Или за то, чтобы нам хватило сил расстаться? — Пей, — выдохнул Филипп, чувствуя, как кровь стучит в висках. — Просто пей.       Клод сделал глоток, потом другой, осушив чашу наполовину. Филипп стоял перед ним, не в силах двинуться с места, впившись взглядом в его кадык, который ходил вверх-вниз при каждом глотке. — Странный вкус, — Клод поморщился, ставя чашу на стол. — Травы какие-то. Ты положил корицу? — Да, — солгал Филипп. — Корицу.       Они сидели молча. Свеча оплывала, воск стекал по подсвечнику. Филипп смотрел на Клода, ожидая. Ждал, что тот вспыхнет, кинется на него, сорвет с него рясу. Минута проходила за минутой. Клод молчал, уставившись в одну точку на стене. — Тебе нехорошо? — не выдержал Филипп.       Клод медленно перевел на него взгляд. В глазах его не было ни страсти, ни гнева. В них была бездна боли. — Ты думал, я не узнаю? — тихо спросил он. — Ты думал, я, прочитавший все травники от Кордовы до Рима, не почую этот запах?       Филипп похолодел. Воздух в комнате стал тягучим, как смола. — Клод, я… — Молчи. — Голос архидьякона был страшен в своём спокойствии. — Ты хотел привязать меня к себе зельем, как языческий жрец? Превратить меня в своего ручного пса, истекающего слюной от похоти?       Каждое слово падало на Филиппа, как удар плети. — Я хотел, чтобы ты был моим, — прошептал он, чувствуя, как слезы закипают на глазах. — Ты уходишь от меня. Я чувствую. Ты выбираешь Его. — Дурак, — Клод резко встал, опрокинув скамью. — Ты думаешь, я боюсь ада? Я боюсь не ада, Филипп. Я боюсь, что моя любовь к тебе сильнее моей любви к Богу. И я пытаюсь бороться. Я пытаюсь спасти не себя — тебя! Чтобы ты не сгорел вместе со мной!       Филипп смотрел на него снизу вверх, и впервые видел в этом сильном, властном человеке такое же отчаяние, какое жило в нем самом. — Я хочу гореть с тобой, — сказал Филипп. — Если ты ад, я не хочу рая.       Клод замер. В тишине было слышно, как потрескивает фитиль свечи. Зелье, которое Филипп влил в вино, уже начало действовать — но не так, как он ждал. Клод покачнулся, оперся рукой о стол. Зрачки его расширились, дыхание стало частым и рваным. Но в этом не было животной похоти. В этом был ужас, боль и какая-то последняя, отчаянная нежность. — Подойди, — выдохнул он.       Филипп сделал шаг. Клод схватил его за плечи, притянул к себе. Его трясло. — Что ты наделал, глупый мальчик, — прошептал он, прижимаясь губами к его виску. — Что ты наделал…       Снадобье ломало его волю, смывало все барьеры, которые Клод возводил годами. Он целовал лицо Филиппа, его глаза, его губы, и в этих поцелуях была не только страсть, но и мольба о прощении.       Филипп обхватил его руками, чувствуя, как бьется сердце Клода — бешено, сильно, как птица в силках. Они опустились на колени прямо на холодный каменный пол, прижавшись друг к другу, и Филипп гладил его по голове, по сгорбленной спине, шепча бессвязные слова утешения. — Я здесь, — шептал он. — Я никуда не уйду. Никогда.       В ту ночь они не расставались до самого утра. И это была не та лихорадочная спешка украденных часов. Клод, освобожденный зельем от своего страха, отдавался Филиппу с той же полнотой, с какой Филипп всегда отдавался ему. Он был слабым, он был уязвимым, он позволял Филиппу утешать себя и любить.       А когда серый рассвет заглянул в узкое окно, Клод, обессиленный, уснул на груди у Филиппа, как ребенок. Филипп смотрел на его поседевшие виски, на морщины, которые разгладились во сне, и понимал: он совершил непростительное. Он вторгся в самую суть любимого человека. Он предал его доверие.       Он осторожно высвободился, накинул рясу и на нетвердых ногах пошел к столу. Пустая чаша стояла на том же месте. Рядом валялся опрокинутый кувшин. Филипп поднял его, собираясь унести, как вдруг заметил нечто странное. На дне кувшина, у самого горлышка, виднелся маслянистый осадок. Темный, густой.

Тот самый.

      Филипп замер, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Он медленно повернул голову, глядя на спящего Клода. Потом перевел взгляд на чашу. Чаша была пуста. Но на её донышке, если приглядеться, тоже блестела влага. Просто вино. Без осадка.       Снадобье, которое он купил у фламандца, осело на дне кувшина.       Клод выпил обычное, подогретое вино с медом.       А то, что произошло этой ночью — та боль, та отчаянная нежность, то крушение стен — всё это было настоящим. Это был сам Клод. Не зелье, не магия. Только он.       Филипп опустился на колени там же, где стоял, и закрыл лицо руками. Сквозь пальцы потекли горячие слезы — впервые за много лет. Он плакал от стыда за свой умысел и от непосильного счастья от того, что Клод любит его по-настоящему. Сам. Без всяких чар.       Солнце поднималось над Парижем, золотя шпили собора. В келье архидьякона тихо посапывал во сне самый грешный и самый святой человек в его жизни. А Филипп стоял на коленях и впервые в жизни молился не словами, а сердцем, благодаря за чудо, которого не заслуживал.       Пустой пузырек из-под зелья он позже спрятал в тайник. Как напоминание. Что нет такой магии, которая была бы сильнее простого человеческого сердца. Даже если это сердце принадлежит грешному монаху, запутавшемуся в любви к Богу и к человеку.