Passion. Vulgarité. Faiblesse.

      Запах воска и ладана въелся в камни. Здесь, в келье Клода, он чувствовался даже сильнее, перебивая сырость, сочащуюся из стен. Филипп стоял у двери, прислонившись к ней спиной, и слушал, как затихают шаги на лестнице. Вечерня давно отзвучала, братия разошлась по своим холодным норам, и монастырь погружался в дремоту, прерываемую лишь всхлипами ветра да дальним лаем собак.       Клод сидел за массивным дубовым столом, заваленном свитками. Свет одинокой свечи выхватывал из темноты его лицо — резкое, с глубокими морщинами у рта и на переносице, которые делали его старше сорока лет. Рука, покрытая темными волосками, тяжело лежала на раскрытом фолианте. Он даже не поднял головы, когда Филипп вошел. — Закрой на засов, — сказал Клод. Голос его, низкий и ровный, обычно звучащий под сводами собора, здесь, в тесноте кельи, казался интимным, почти опасным.       Филипп повиновался. Деревянный брус со стуком лег в пазы. Этот звук отрезал их от остального мира надежнее любой стены. Филипп сделал шаг внутрь. Он знал эту келью наизусть: узкое ложе под грубым шерстяным одеялом, распятие над изголовьем, маленькое зарешеченное окно, выходящее во внутренний двор, и этот стол — средоточие власти Клода, архидьякона. — Иди сюда.       Филипп подошел. В свои, уже не юные, годы, он все еще двигался с той мягкой, почти кошачьей грацией, которую Клод заметил в нем с первого дня, когда тот, еще послушник, уронил кадило перед самым началом мессы. Сейчас на Филиппе была простая грубая ряса, подпоясанная веревкой. Клод наконец поднял глаза. В их темной глубине, на дне, горел тот самый огонь, который он так тщательно прятал от мира. — Замерз? — спросил Клод, хотя в келье было промозгло. — Ты знаешь, что нет, — тихо ответил Филипп. Его голос всегда звучал мягче, когда он говорил с Клодом наедине.       Клод усмехнулся уголком рта и откинулся на спинку стула, жестом подзывая его ближе. Филипп опустился на колени прямо на холодный каменный пол, рядом с креслом. Это был их ритуал. Не унижение, а начало. Клод запустил широкую ладонь в тёмные волосы Филиппа, которые тому полагалось сбривать на тонзуру, но которые он каким-то чудом умудрялся отращивать чуть длиннее дозволенного. — Устал? — спросил Клод, поглаживая большим пальцем висок. — Нет. Ждал этого момента весь день, — Филипп прикрыл глаза, позволяя тяжелой руке архидьякона касаться его головы. Контакт был простым, но от него по спине разбегались мурашки, не имеющие ничего общего с холодом.       Клод наклонился, и его губы коснулись лба Филиппа. Поцелуй был сухим, почти отеческим, но дыхание, коснувшееся кожи, было горячим. Он провел губами по виску, к уху, и Филипп невольно вздрогнул, сильнее сжав пальцами грубую ткань сутаны на колене Клода. — Твое смирение… — прошептал Клод, и в его голосе слышалась горькая усмешка, — оно только для меня? — Только для тебя, — выдохнул Филипп, поднимая голову и встречая его взгляд. В серых глазах младшего монаха не было смирения. В них был голод.       Клод резко поднялся, увлекая Филиппа за собой. Одним движением он сгреб со стола свитки, не глядя, куда они падают. Пергамент с тихим шелестом опустился на каменный пол. Клод развернул Филиппа спиной к столу и прижался к нему всем телом, тяжело, властно. Филипп ощутил жар его тела даже сквозь два слоя грубой шерсти. — Я думал о тебе на повечерии, — проговорил Клод ему в шею, касаясь губами пульсирующей жилки. Его руки, умелые и сильные, уже стягивали ремешок с пояса Филиппа. — Слова молитвы текли рекой, а в голове был только шум твоей крови.       Он рванул рясу, стягивая ее с плеч Филиппа. Тот помогал ему, путаясь в рукавах, нетерпеливо, жадно. Воздух кельи, напоенный запахами старой бумаги и сырости, коснулся обнаженной кожи. Филипп зябко повел плечами, но мгновение спустя горячие ладони Клода легли ему на грудь, стирая этот озноб.       Клод целовал его ключицы, спускаясь ниже, к ложбинке между грудных мышц. Его губы были горячими и требовательными. Это было именно то, чего Филипп ждал весь день — это грубоватое, собственническое прикосновение, эта влажная, жаркая ласка, от которой подкашивались колени.       Филипп откинулся назад, опираясь локтями о столешницу, на которой минуту назад лежали богословские трактаты. Он смотрел, как голова Клода движется ниже, как светлые волосы касаются его живота. Когда горячий рот Клода сомкнулся вокруг его плоти, Филипп закусил губу, чтобы не издать ни звука. Крик застрял где-то в горле, превратившись в хриплый, сдавленный выдох.       Клод действовал умело и неспешно, как шаман, совершающий древний, хорошо изученный обряд. Он знал каждую точку на теле Филиппа, каждую реакцию. Язык описывал медленные, влажные круги, рука сжимала основание в такт движениям губ. Филипп смотрел в черноту зарешеченного окна, за которым угадывалось парижское небо, и чувствовал, как растворяется в этом ритме, в этом жаре, в этом запретном блаженстве. — Не здесь, — выдохнул наконец Филипп, кладя дрожащую руку на голову Клода. — Прошу тебя… на ложе.       Клод поднял голову. Его губы блестели, глаза потемнели еще сильнее. Он кивнул, поднимаясь. Филипп сполз со стола, и Клод, подхватив его под локоть, повел к узкой кровати. Он уложил Филиппа на спину, на грубое шерстяное одеяло, и навис сверху, загораживая собой и без того скудный свет свечи.       Клод не торопился. Он смотрел на Филиппа, лежащего под ним, на его разметавшиеся волосы на темной подушке, на приоткрытые губы, на расширенные зрачки. В этом взгляде было что-то пугающее и восхитительное одновременно — обожание, смешанное с собственничеством, нежность, граничащая с жестокостью. — Ты мой, — тихо сказал Клод, скорее утверждая факт, чем спрашивая. — Твой, — эхом отозвался Филипп.       Клод наклонился и поцеловал его. В этом поцелуе не было прежней неспешности. Он был глубоким, требовательным, их языки встретились, сплелись в мокром, жадном танце. Клод целовал его так, будто пытался выпить дыхание, забрать себе всю душу. Руки архидьякона шарили по телу Филиппа — сжимали бедра, гладили живот, снова поднимались к груди, сминая соски до легкой боли.       Филипп отвечал на поцелуй, царапая широкую спину Клода, впиваясь пальцами в тугие мышцы плеч. Он любил это ощущение — тяжесть его тела, его запах, смесь ладана, пота и старой кожи. Клод оторвался от его губ и принялся целовать шею, покусывая мочку уха, спускаясь влажной дорожкой к плечу. — Повернись, — прошептал он, и голос его сел от желания.       Филипп послушно перевернулся на живот, уткнувшись лицом в сгиб локтя. Он слышал, как Клод возится сзади, как открывает маленький глиняный горшочек, который всегда хранил в изголовье. Масло для лампад, смешанное с каким-то своим тайным знанием. Запах оливок и трав наполнил тесное пространство.       Пальцы Клода, холодные от масла, коснулись его поясницы. Филипп вздрогнул, но не от холода. Он ждал. Клод действовал медленно, осторожно. Сначала легкие, почти невесомые круги, затем одно влажное прикосновение к самому сокровенному месту. Филипп выдохнул, расслабляясь, раскрываясь.       Клод вводил пальцы медленно, по одному, давая Филиппу время привыкнуть, наслаждаясь каждым его стоном, каждой дрожью, пробегающей по телу. Он знал, где нужно надавить, когда замереть, когда продолжить. Его свободная рука гладила спину Филиппа, успокаивая, лаская, проводя по позвонкам. — Хорошо… — выдохнул Филипп в подушку. — Еще…       Клод убрал пальцы, и Филипп почти застонал от потери, но тотчас же почувствовал у своих бедер тяжелое, горячее тело. Клод пристроился сзади, упираясь коленями в тощий матрас, и Филипп ощутил, как головка его члена касается чувствительной, подготовленной плоти. — Смотри на распятие, — вдруг хрипло приказал Клод, беря его за подбородок и поворачивая голову так, чтобы взгляд Филиппа уперся в темный крест на стене.       Это было кощунственно. Это было безумно. Это было тем, от чего кровь закипала в жилах. Филипп смотрел на распятого Христа и чувствовал, как Клод медленно, дюйм за дюймом, входит в него. Ощущение наполненности, единения, было настолько острым, что перехватывало дыхание.       Клод двигался плавно, глубоко, почти невесомо для его крупного тела. Он вошел до конца и замер, давая им обоим прочувствовать это мгновение. Затем его рука соскользнула с подбородка Филиппа на его бедро, сжимая, фиксируя. — Не смей отводить взгляд, — прошептал он, начиная медленный, тягучий ритм.       Филипп смотрел на распятие, но видел перед собой лишь тьму, в которой пульсировало алое марево страсти. Каждый толчок Клода отдавался в нем сладкой, тянущей болью, переходящей в невыносимое удовольствие. Он чувствовал себя чашей, которую наполняют до краев.       Клод дышал тяжело, его тело покрылось испариной. Он двигался все быстрее, забывая про осторожность, подчиняясь первобытному ритму. Его ладонь соскользнула с бедра Филиппа и обхватила его напряженный член, начиная двигаться в такт толчкам. — Со мной… — выдохнул Клод, припадая грудью к спине Филиппа, кусая его плечо, чтобы заглушить собственный стон. — Сейчас…       Этого было достаточно. Филипп зажмурился, отпуская распятие, отпуская все, кроме этого всепоглощающего чувства. Волна накрыла его с головой, выгибая спину, вырывая приглушенный крик, который Клод заглушил поцелуем в затылок. Почти сразу же он почувствовал, как внутри него пульсирует Клод, как тот сотрясается в финальной судороге, тяжело дыша ему в шею.       Несколько мгновений они лежали неподвижно, сплетенные в единое целое. Потрескивала свеча. Слышно было, как шуршит мышь. Клод первым пошевелился, осторожно выходя из тела Филиппа. Тот вздрогнул от потери тепла.       Клод тяжело опустился рядом на узкое ложе, привлекая Филиппа к себе, укладывая его голову себе на грудь. Его широкая ладонь гладила младшего монаха по спине, разглаживая взмокшие волосы, успокаивая дрожь, все еще сотрясающую тело. — Тише, — пробормотал Клод в макушку. — Я здесь.       Филипп молчал. Ему не нужно было слов. Он слушал, как под его ухом бьется сердце Клода — сначала бешено, часто, а потом все спокойнее, ровнее, сливаясь с тишиной ночи.       Клод дотянулся до края одеяла и укрыл их обоих. Грубая шерсть кололась, но тепло их тел, смешанное, было сильнее любого холода. Филипп прижался ближе, вдыхая запах Клода, в котором к ладану и маслу теперь примешивался острый, солоноватый запах их близости.       Так они лежали долго. Время в келье текло иначе. Не было ни утрени, ни вечерни, ни работы в скриптории. Было только это — дыхание вдвоем, тяжесть любовника рядом и тишина, которая объединяла их крепче любых молитв.       Где-то вдалеке пропел первый петух. Клод пошевелился, но Филипт прижал его руку к своей груди, не давая встать. — Еще немного, — прошептал он.       Клод вздохнул, но не стал спорить. Он лишь поцеловал его в макушку и закрыл глаза. Они знали, что у них есть еще немного времени до того момента, как миру, с его правилами и запретами, снова придется пустить их в свою реальность. А пока была ночь, была тесная келья, был свет сквозь витраж, который они видели только в своих сердцах, и была эта тишина, наполненная большим смыслом, чем все проповеди, прочитанные под сводами Нотр-Дама.