Шум

      Вечер в Анхёне был тяжёлым и неподвижным. Пак Инсоль ушла в аптеку — Хёнджин в последнее время плохо спал, и она настояла на том, чтобы купить ему травяные сборы. Без её мерных шагов Дом казался Хёнджину слишком огромным и каким-то... открытым, готовым впитать в себя любой звук. Даже свет из окна падал как-то неохотно, застревая в пылинках, которые медленно кружили в воздухе, словно пепел.       Джисон сидел на полу, прислонившись спиной к кровати Хёнджина. Он не играл на гитаре, просто перебирал струны пальцами, извлекая из них не музыку, а глухое, неприятное дребезжание. Он замирал, улавливая что-то, чего Хёнджин не слышал, а потом резко дергал струну, словно ставя точку в невидимом споре. Хёнджин пытался читать, но слова расплывались.       — Знаешь, — тихо сказал Джисон, не глядя на друга. Его взгляд был прикован к углу под потолком. — Дом начал звучать иначе. Слишком ровно. Как будто она... загладила все его неровности. Но дома не должны молчать так послушно, Хёнджин-и. Это ненормально. Дом — это эхо тех, кто в нём жил. А сейчас я слышу только её. Хёнджин с силой захлопнул книгу. Грохот обложек показался в этой тишине выстрелом.       — Джисон, пожалуйста. Хватит. Хотя бы сегодня. Ты снова начинаешь это.       — Ты её защищаешь, — Джисон наконец повернул голову. Его движения были медленными, осторожными, словно он боялся спугнуть что-то в воздухе.       — Потому что с ней тише. Проще. Ты думаешь, что это уют…       Он запнулся, подбирая слова.       — Но он не настоящий, Хёнджин. Он пахнет не жизнью, а пылью, которую просто замели под ковёр. Она не помогает тебе, а вытесняет. Посмотри на себя. Ты сам становишься таким же бледным, как эти стены.       Хёнджин почувствовал, как пальцы непроизвольно сжались на обложке книги. Виски ныли с самого утра, а в горле стоял привкус недосыпа и холодного чая.       — Она помогает мне выжить! — Хёнджин вскочил. Голос его дрогнул, переходя в болезненный надрыв. — Ты не понимаешь, каково это — видеть их лица каждый раз, когда я закрываю глаза. Ты не знаешь, как это — жить здесь и ждать, когда стены снова начнут давить своей памятью. Она дала мне передышку. Она зажигает свет, когда мне темно. Почему ты пытаешься отобрать у меня хотя бы это? Почему хочешь, чтобы мне снова стало плохо?       Джисон медленно поднялся. Он выглядел осунувшимся, каким-то непривычно маленьким в своей объёмной толстовке, из рукавов которой торчали тонкие, искусанные пальцы.       — Я тоже здесь! — его голос сорвался, в нём проскользнула детская обида, которая обычно скрывалась за его странными метафорами. — Я был здесь с первого дня! Я сидел с тобой на этой веранде, когда ты даже говорить не мог, а просто смотрел в одну точку часами.       Джисон выдохнул, провёл ладонью по лицу.       — У меня есть дом. Родители, ужины, вопросы про оценки. И мне… мне правда тяжело возвращаться туда, зная, что ты остаёшься здесь. Но я прихожу не из жалости. Я здесь, потому что мне не всё равно. Потому что я слышу, как тебе больно.       Он сделал шаг ближе, уже почти тихо добавив:       — А она просто заклеивает твои раны дешёвыми пластырями, чтобы ты перестал чувствовать и слушать. Ей нужен не ты — ей нужна тишина. И если ты перестанешь слушать этот Дом, Хёнджин… ты можешь не заметить, когда дверь за тобой закроется навсегда.       — Прекрати это! — В сердцах выкрикнул Хёнджин. — Перестань превращать мою жизнь в долбанный триллер! Только у меня начало всё налаживаться, как ты опять пытаешься окунуть меня в эту тьму. Скажи честно, ты здесь только потому, что мой ужас вдохновляет тебя писать твою безумную музыку? Ты не хочешь, чтобы я был в порядке, потому что у тебя пропадёт единственный источник вдохновения?       Глаза Джисона округлились, и он потянулся к другу, в порыве обнять.       — Хёнджин-и..       — Уходи, — прошептал Хёнджин. В груди всё горело, слова Джисона попали в самую цель, и от этого было только больнее. — Просто уходи к своим родителям, Джисон. К своему правильному миру. Оставь меня с моими пластырями, раз они — всё, что у меня осталось.       Джисон застыл. Его губы дрогнули, он хотел что-то добавить, привычно прислушался к стене, но лишь горько усмехнулся. Он молча подхватил чехол с гитарой, закинул его на плечо и вышел, не оглядываясь. Когда тяжёлая входная дверь захлопнулась, по всему Дому прошло низкое дребезжание, отозвавшееся в теле Хёнджина.       Оставшись один, Хёнджин почувствовал, как комната начала на него давить. Стены словно придвинулись ближе. Гнев, смешанный с сосущей пустотой, требовал физического выхода. Он развернулся и со всей силы ударил кулаком в стену рядом с дверью — туда, где старые обои чуть отклеились от сырости.       Дом ответил глубоким, утробным вздохом. Половицы под ногами Хёнджина прогнулись, а с полки, пошатнувшись, упала старая керамическая фигурка, разбившись о пол с резким, звонким ударом.       Хёнджину показалось, что он ударил не стену, а живое тело, которое теперь затаило на него обиду.       Злость коптилась где-то под сердцем, выедая кислород. Дыхание было тяжёлым, рваным. В голове вспыхнула сцена у бочки. «Пытался поймать отражение звука», — так Джисон сказал? Ложь.       Хёнджин выбежал на улицу, добежал до сарая и, не раздумывая, погрузил руки в бочку с чёрной, ледяной водой. Пальцы нащупали на дне твёрдый, холодный предмет, успевший покрыться слоем слизи.       В руках у Хёнджина оказался проржавевший железный короб — их «капсула времени», которую они зарыли в лесу ещё в средней школе. Хёнджин помнил, как они обещали не открывать её до самого выпуска, но сейчас замок был грубо сорван, а края крышки погнуты.       Внутри, завёрнутые в плотный целлофан, лежали их общие фотографии, на которых они ещё улыбались, пара разбитых кассет с первыми записями Джисона и коллекция камней, которые когда-то казались им драгоценными.       Но под ними Хёнджин нашёл то, что заставило его пальцы онеметь от холода. Там лежала стопка вырезок из газет за последние пару лет. Это не были статьи о пропавших девочках. Это были некрологи мужчин и женщин, погибших в Анхёне при абсолютно разных «несчастных случаях»: падение с высоты, утопление, пожар. И под каждым именем рукой Джисона было аккуратно выведено число — частота в герцах. Будто он пытался зафиксировать какой-то общий фон, сопровождавший каждую трагедию.       Рядом лежал старый, потёртый блокнот. Хёнджин пролистал несколько страниц. Там были графики и заметки, сделанные карандашом:       «Анхён — это огромная инфразвуковая ловушка. Вибрация идёт по земле, от холмов к реке. В определённые дни она становится такой, что у людей кружится голова. Учитель Мин жаловался на звон в ушах за неделю до того, как его дочка пропала. Отец говорит, что в подвале нашего дома что-то постоянно дребезжит».       На полях рвано, будто впопыхах было помечено:       «Частота страха? Замерить».       И на последней странице, написанное уже без цифр, короткое размышление:       «Заслонка в дымоходе не падает сама по себе. Я проверял. Сказать Хёнджину уходить из дома, если услышит этот низкий гул. Не важно куда, главное подальше».       Хёнджин ощутил странное чувство. В груди что-то оборвалось и упало, но это не был камень. Скорее, лёд, который теперь таял, наполняя его холодной, горькой водой. Он попытался мысленно расставить всё по местам, но привычные слова не подходили. Джисон не укладывался ни в одно из них. Жалость к другу, которого он только что выгнал, смешалась с липким страхом перед масштабом его одинокой, много лет длящейся одержимости. Джисон годами пытался найти логику в чужих смертях, цепляясь за ландшафт, акустику города, цифры и графики. Это было странно и жутко, но это был его Джисон — человек, который пытался объяснить горе через герцы и децибелы.       Однако слова о заслонке заставили Хёнджина ещё больше похолодеть. «Сказать Хёнджину...» Джисон так и не сказал. Почему? Если она не могла упасть сама, как написали в отчётах, значит, кто-то... или что-то... ей помогло. Был ли это тот самый гул, о котором Джисон строил графики, или всё же чья-то рука? И что страшнее?       Хёнджин быстро захлопнул крышку короба. Костяшки на руке саднили, пульсируя в такт сердцебиению. Он оглянулся на пустую дорогу. Туман уже начинал лизать ступени веранды, стирая границы между Анхёном и Домом.       Парень побрёл к двери, прижимая коробку к груди.       Войдя внутрь, Хёнджин первым делом спрятал её в своей комнате, задвинув глубоко под кровать. Ему казалось, что Дом наблюдает за ним, но это было привычное чувство — тяжёлое, пыльное, как старая мебель.       Хёнджин сел, не зажигая свет. В кармане колола бедро заколка-бабочка, под кроватью — записи Джисона. Он был один в этом здании. И в этой пустоте он вдруг поймал себя на том, что прислушивается. Но больше не к скрипам и шагам, а к тому самому низкому, почти неразличимому гулу, о котором писал его друг. Ему показалось, что пол под ногами едва заметно трясётся, но, возможно, это была просто его собственная дрожь.