Шум

      Всю ночь Хёнджину казалось, что за ним наблюдают. В голове крутились слова Джисона: если в Доме становится шумно — нужно бежать. Металлическое лязганье оконной рамы в комнате Инсоль, не давало ему уснуть, превращаясь в крадущиеся шаги под окнами, в чьё-то дыхание по ту сторону. Хёнджину мерещилось, что в тени леса кто-то чужой и терпеливый стоит слишком близко, прижимается лицом к холодному стеклу и выжидает момент, когда защита Дома даст трещину. Липкий страх перед внешним миром — перед тем, кто может проникнуть внутрь, — к утру стал почти невыносимым. Мысли путались, тело ныло от бессонницы. Ему нужно было убедиться, что шпингалеты заперты, что рама билась лишь от ветра, а не потому, что её кто-то трогал снаружи.       Поборов сонливость, Хёнджин всё же поднялся и подошёл к двери Инсоль. На пороге он затормозил, чувствуя, как внутри всё сжимается от стыда: он собирался войти без спроса, вторгнуться в её пространство, пусть даже из страха. Из зала доносился бодрый голос диктора, рассуждавшего о пробках, из кухни тянуло медовым ароматом хоттока — тётушка готовила его любимый десерт. Сладость была настолько домашней и привычной, что Хёнджин на мгновение почти поверил, будто ночные страхи были всего лишь игрой уставшего разума. Ему хотелось развернуться и уйти. Но тревога не отступала. «Я просто проверю раму и выйду», — пообещал он себе.       Хёнджин шагнул внутрь. Комната Инсоль была воплощением порядка, который всегда его успокаивал. Аккуратно застеленная кровать, полки с расставленными на них статуэтками и вазочками, комод, на котором не осело ни пылинки. И сумки. Их было удивительно много. Спортивные баулы, старые чемоданы с оббитыми углами, обычные рюкзаки. Хёнджин нахмурился, он не помнил, чтобы тётушка привозила столько вещей, хотя, по правде говоря, в тот момент он слишком глубоко тонул в собственной тьме, чтобы замечать такие детали.       Взгляд Хёнджина остановился на одной из сумок, и внутри что-то неприятно сжалось. На ручке темнели мелкие бурые пятна — почти незаметные, если не всматриваться. Несколько секунд он стоял неподвижно, будто надеясь, что глаза его обманывают. Затем, подавив растущее чувство вины, всё же взял сумку и сел с ней на кровать. Металл молнии коротко лязгнул. Внутри лежали вещи. Обычные детские вещи: пожелтевшая футболка, кроссовка на липучке и пара школьных тетрадей. В голове всплыли слова Инсоль о том, что когда-то у неё была семья. Хёнджин запустил руку глубже, пальцы наткнулись на что-то жёсткое. Кожаное портмоне, мужское, с торчащей по краям ниткой. Хёнджин открыл его — пусто, ни денег, ни карточек, только шлейф старого табака. Нашла на улице? Или это вещи её покойного мужа? Да, скорее всего, просто память. Следующее что он нащупал была связка ключей с эмблемой местного завода. Хёнджин напрягся, ему стало не по себе. Зачем хранить чужие ключи вместе со старым кошельком и детскими вещами? Ответ не складывался. Возможно, она просто не может ничего выбросить? Психологическая травма после смерти близких? — он почти поверил в это, пока его пальцы не наткнулись на небольшой тканевый свёрток. Он развернул его — и тут же задушено вскрикнул, отшвырнув от себя. Внутри лежала ровно срезанная косичка, аккуратно перевязанная некогда жёлтой лентой, потемневшей от запёкшейся крови.       В этот момент Хёнджина едва не вывернуло. Ледяной ужас парализовал тело. Реальность не ощущалась, мир вокруг вдруг отделился от Хёнджина непроницаемым пузырём. Сумка соскользнула с колен, и звук её падения на пол отозвался в его голове оглушительным грохотом. Это были не вещи близких, сохранённые на память. Это были трофеи. Коллекция жизней, аккуратно упакованная и расставленная по полкам. Джисон был прав.       Когда Хёнджин вынырнул из этого вакуума, он не сразу понял, что именно изменилось. Тишина. Больше не доносилось шипения масла, не было слышно бормотание телевизора. Дом, ещё минуту назад наполненный ароматом выпечки и уютным шумом, вдруг показался вымершим.       Хёнджин выпрямился, чувствуя, как к лицу приливает жар, а кончики пальцев леденеют. Он трясущимися руками застегнул сумку, пытаясь скрыть то, что уже невозможно было развидеть, и почти бегом вылетел в свою комнату. Дыхание сбилось, превратившись в хриплые всхлипы.       Слишком тихо.       Он не слышал шагов, не слышал шороха одежды. Дом словно затаился, превратившись в ловушку. Он стоял посреди своей комнаты, не зная, куда бежать. Мысли рассыпались, как битое стекло. Поддавшись какому-то детскому инстинкту, Хёнджин спрятался за шторой, вжавшись спиной в холодную стену. Ткань пахла пылью и тем самым кондиционером для белья, который он так любил. Он стоял, вжавшись в стену, считая удары сердца. Его начало трясти, мелко и неуправляемо.       — Хёнджин~ии... — Голос из коридора был таким же ласковым, как всегда. Но теперь в этой нежности он слышал яд.       Шаги. Медленные. Уверенные.       Дверь в его комнату открылась с тихим вздохом петель. На секунду Хёнджину показалось, что если он выйдет и скажет, что ему просто приснился кошмар, Инсоль поверит. Что у него ещё будет время — хоть несколько секунд — чтобы убежать. Эта хрупкая надежда была последней ниткой, за которую он цеплялся, прежде чем шагнуть из-за шторы.       Инсоль стояла в дверях. Свет из коридора падал ей на лицо, оставляя глаза в тени, но губы её были растянуты в каком-то жутком оскале. В правой руке она сжимала шприц.       — Тебе нужно поспать, дорогой, — тихо сказала она. — Ты снова начал слишком много слушать.       Инсоль кинулась к нему и всё превратилось в лихорадочное месиво. Рывок, удар, острая боль в предплечье. Запах чего-то спиртового и химического ударил в нос. Хёнджин не помнил, как оттолкнул тётушку — он просто бил наотмашь, охваченный животным ужасом. Инсоль ударилась о край стола, вскрикнула и повалилась на пол, выронив шприц.       Игла была слишком большой. Почти бесконечной в его глазах. Хёнджин схватил её прежде, чем осознал, что делает. В голове пульсировала только одна мысль: «Она не остановится. Она никогда не остановится». Он ударил, не видя куда, чувствуя только, как пластик скользит в потных ладонях. Он бил снова и снова, пока её голос не превратился в захлёбывающийся хрип, звучащий как тот самый гул, о котором говорил Джисон.       А потом всё смолкло. Настоящая тишина.       Хёнджин стоял над Инсоль, тяжело дыша, сжимая в руке окровавленный пластик, и понимал только одно: его жизнь в этом Доме закончилась здесь, на этом холодном полу.