The right to lie

«я улыбаюсь, но внутри куски льда»

Осенний ветер гнал по вымощенным камнем дорожкам королевского сада пожухлую листву, срывая с крон деревьев последние остатки золота и багрянца. Запах сырой земли и увядания витал в воздухе, смешиваясь с горьковатым дымом, доносившимся откуда-то из-за ограды, где слуги жгли садовый мусор. Чон Чонгук стоял у окна в своих личных покоях, расположенных в восточном крыле дворца. Стекло было холодным, почти ледяным, но он не отстранялся. Его отражение — темный силуэт с резкими чертами лица — призраком накладывалось на увядающий пейзаж. Двадцать лет жизни в золотой клетке научили его одному: красивая картинка за стеклом — это всего лишь иллюзия. Так же, как и люди за ней. Он провел пальцем по оконной раме, оставляя на влажном дереве чистую полосу. Тело ныло после утренней тренировки с мечом — приятная, знакомая тяжесть в мышцах, единственное, чему он мог доверять безоговорочно. Своему телу. Своему мечу. Своей силе. Всё остальное… Всё остальное было переменной величиной. В дверь несмело постучали. Даже не постучали, а скорее поскреблись, словно мышь. — Ваше Высочество, — раздался приглушенный голос. — Завтрак подан в малую гостиную. Чонгук даже не обернулся. Он знал этот голос. Очередной слуга, приставленный к нему. Они менялись с завидной регулярностью: кто-то не выдерживал его холодности, кто-то — жестких требований, а кого-то… кого-то он сам выгонял, заподозрив в слишком пристальном интересе к его делам. — Я не голоден, — бросил он коротко. За дверью повисла тишина. Слуга, вероятно, мялся на месте, не зная, как передать отказ королевскому сыну вышестоящей прислуге. Чонгуку было всё равно. Он привык к этому неловкому молчанию, к этому страху сделать лишний шаг. Он сам внушал этот страх. Это было проще, чем подпускать кого-то близко. Однако спустя минуту дверь всё же приоткрылась. Чонгук нахмурился, готовый обрушить гнев на наглеца, осмелившегося войти без разрешения, но замер. На пороге стоял незнакомый ему парень. Он был ниже его ростом, и первое, что бросилось в глаза — это удивительная, почти неестественная для здешних мест плавность линий. Не хрупкость, нет. Что-то другое. Гибкость дикой кошки, которую видно даже в том, как человек просто стоит, чуть склонив голову набок. Его форма слуги сидела на нём прекрасно, но не стягивала движения, а черные, чуть вьющиеся на концах волосы обрамляли лицо с мягкими, но четкими чертами. А потом Чонгук увидел его глаза. И улыбку. Глаза были не просто карими. Они были теплыми, почти золотистыми в лучах утреннего солнца, пробивающегося из коридора. А улыбка… улыбка была искренней. До одурения, до скрежета зубов искренней. Так не улыбаются слуги, боящиеся навлечь на себя гнев. Так улыбаются только те, кто либо глуп, либо… либо чертовски опасен. — Ваше Высочество, — голос у него оказался мягким, с легкой хрипотцой. — Доктор сказал, что завтракать нужно обязательно, иначе к полудню у вас разболится голова, и вы не сможете присутствовать на совете. А пропускать совет вам никак нельзя, потому что там будут решать вопрос о поставках зерна в северные провинции, и без вашего голоса… — Ты кто такой? — перебил его Чонгук, не меняя позы и не сводя с парня тяжелого взгляда. Парень ничуть не смутился. Он сделал еще один шаг в комнату, аккуратно прикрыв за собой дверь. — Я Пак Чимин, Ваше Высочество. Новый помощник по хозяйству в восточном крыле. Мой отец работает в конюшнях вашего батюшки уже пятнадцать лет. А меня вот перевели сюда на прошлой неделе. «Сын слуги». Чонгук мысленно усмехнулся. Очередной, кто хочет выслужиться, пролезть поближе к солнцу, чтобы согреться в его лучах. Только это солнце было холодным, и Чонгук знал это лучше других. — Я не спрашивал твою биографию, — отрезал он, отворачиваясь обратно к окну. — И не просил тебя входить. Убирайся. Ожидаемо, он услышал звук закрывающейся двери. Но вместо этого раздался шорох ткани и легкий звон посуды. Чонгук резко обернулся. Парень — Чимин — стоял у небольшого столика в углу и расставлял принесенные с собой тарелки. Там была парящая овсяная каша с ягодами, тонкие ломтики сыра, свежий хлеб и кувшин с травяным чаем. — Я слышал, что вы сказали, Ваше Высочество, — спокойно произнес Чимин, поправляя салфетку. — Но доктор очень волновался. А когда доктор волнуется, у него начинает дергаться глаз, и он неправильно смешивает лекарства. А мне бы очень не хотелось, чтобы вы заболели из-за неправильно смешанного лекарства. Так что я подумал, что лучше уж я рискну своим положением, но вы позавтракаете. Чонгук моргнул. В голове не укладывалось. Этот щенок только что в открытую признался, что сознательно ослушался принца, руководствуясь какой-то бредовой логикой о здоровье доктора? — Ты наглец, — процедил Чонгук, делая шаг к нему. Его черные волосы упали на глаза, делая взгляд еще более пронзительным. — Нет, Ваше Высочество, — Чимин поднял на него глаза, и в них по-прежнему не было ни капли страха. Только легкое беспокойство, но совсем не за себя. — Я просто голодный. Очень люблю завтракать. И мне кажется, что лишать себя удовольствия из-за плохого настроения — это просто преступление против самого себя. Чонгук замер на полпути. Этот парень… он говорил так, словно они были на равных. Словно отсутствие титула и золотой ложки во рту ничего не значило. Словно перед ним стоял не принц, а просто друг, с которым можно поделиться своей правдой. Это было настолько необычно, настолько диссонировало с привычным миром Чонгука, что он не нашел слов для ответа. Вместо этого он просто стоял и смотрел, как Чимин закончил сервировку, поправил несуществующую складочку на скатерти и, бросив на Чонгука быстрый взгляд из-под опущенных ресниц, направился к выходу. — Приятного аппетита, Ваше Высочество, — сказал он уже у двери. — Каша у повара сегодня особенно удалась. Дверь тихо щелкнула. Чонгук остался один. В комнате пахло овсянкой и травами. И впервые за долгое время этот запах не вызвал у него отвращения.

***

Дни складывались в недели. Чимин появлялся в жизни Чонгука с завидной регулярностью, словно восход солнца, — неизбежно и неумолимо. Он приносил завтрак, убирал в покоях, менял цветы в вазах (Чонгук терпеть не мог цветы, но Чимин, кажется, просто не замечал его недовольства по этому поводу) и всегда, всегда улыбался. Чонгук пытался давить. Сначала холодом. Потом резкостью. Однажды даже сорвался на крик, когда Чимин, забывшись, насвистывал какую-то дурацкую мелодию, раскладывая его рубашки. — Замолчи! — рявкнул Чонгук, оторвавшись от отчета по налогам. — Ты хоть понимаешь, где находишься? Это тебе не конюшня! Чимин замер с рубашкой в руках. Мелодия оборвалась. Чонгук уже приготовился увидеть испуг, обиду, слезы — обычную реакцию. Но Чимин лишь виновато улыбнулся, кивнул и продолжил работу абсолютно беззвучно. Эта его реакция… она злила ещё больше. Потому что она не вписывалась в сценарий. На обиженных и испуганных Чонгук давно научился не обращать внимания. А Чимин не был обижен. Он был… спокоен. Словно внутри у него был несокрушимый стержень, который не мог согнуть даже гнев принца. Однажды вечером Чонгук задержался в библиотеке. Готовился к важной речи перед советом. Глаза слипались, цифры плыли. Он уже хотел отправить на поиски слугу, чтобы принесли кофе, как вдруг дверь библиотеки скрипнула. На пороге, с подносом в руках, стоял Чимин. Он выглядел уставшим: под глазами залегли тени, а привычная улыбка была едва заметна. Но он все равно пришел. — Высокородный господин сказал, что вы здесь, — тихо произнес Чимин, ставя поднос на край стола. — Я подумал, что горячее молоко с медом поможет вам лучше, чем кофе. Кофе нервы треплет, а вам завтра выступать. Чонгук смотрел на него. На кружку, от которой поднимался легкий пар. На усталые глаза слуги. На его руки с мозолями, которые не могла скрыть даже работа по дому. — Ты не обязан это делать, — глухо сказал Чонгук. — Твоя смена давно закончилась. Чимин пожал плечами, и это простое, человеческое движение кольнуло Чонгука где-то под ребрами. — Я знаю. Но мне не трудно. Пейте, пока теплое. Он развернулся и пошел к выходу, но у двери задержался. — Знаете, Ваше Высочество, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы не такой уж страшный, каким хотите казаться. Злой человек не стал бы переживать о том, что слуга работает сверхурочно. Дверь закрылась. Чонгук сидел неподвижно, глядя на молоко. Оно было действительно теплым. И очень сладким. Как тот самый момент, который он только что пережил.

Но Чонгук не был бы Чонгуком, если бы позволил себе расслабиться. Сладкое быстро приедается. А привычка доверять — это роскошь, которую он не мог себе позволить.

***

В следующую пятницу он решил проверить Чимина. Просто так. Для собственного спокойствия. Он специально оставил на столе в гостиной важный документ — черновик письма к соседнему королю, не содержащий ничего особо секретного, но достаточно личного, чтобы его любопытство могло стать предлогом для увольнения. Он не стал прятаться. Он просто ушел, якобы на прогулку, а сам вернулся через черный ход и затаился в смежной комнате, оставив дверь приоткрытой. Чимин вошел в гостиную с тряпкой и ведром. Он начал уборку, двигаясь по комнате с той самой текучей грацией, которую Чонгук уже успел заметить. Протирая стол, он наткнулся взглядом на бумагу. Чонгук напрягся. Сердце забилось чаще, дыхание перехватило. «Ну же, — подумал он. — Возьми. Прочти. Покажи, кто ты есть на самом деле». Чимин взял листок. Чонгук вцепился пальцами в дверной косяк. Чимин поднес бумагу к глазам, пробежал взглядом по строкам… и аккуратно, двумя пальцами, положил её обратно на стол, ровно на то место, где она лежала. Даже уголки поправил. После этого он продолжил вытирать пыль, насвистывая под нос ту самую мелодию, которую Чонгук запретил ему напевать. Чонгук вышел из засады только через полчаса, когда Чимин закончил и ушел. Он подошел к столу, взял письмо. Оно лежало нетронутым. Он почувствовал… растерянность. И что-то еще, чему он не мог подобрать названия. Что-то теплое и колючее одновременно, что разрасталось в груди, мешая дышать. В ту ночь Чонгуку не спалось. Он ворочался на шелковых простынях, но мысли возвращались к одному и тому же человеку. К его улыбке. К его спокойствию. К его чертовой искренности, которая была такой настоящей, что начинала бесить. А потом он услышал звук. Это был не шорох мышей и не скрип старых половиц. Это был сдавленный, приглушенный звук, похожий на всхлип. Чонгук сел на кровати, прислушиваясь. Звук доносился откуда-то снизу, со стороны маленькой комнатушки для прислуги, примыкающей к его покоям для экстренных нужд. Там никто не жил. Там хранили белье и старую мебель. Но Чонгук точно знал, что плачет человек. Он встал, накинул халат и бесшумно, как учили на охоте, двинулся на звук. Дверь в подсобку была приоткрыта. Внутри горел тусклый свет – маленькая масляная лампа. Чонгук заглянул внутрь и замер. На полу, сжавшись в комок, сидел Чимин. Он подтянул колени к груди, уткнулся в них лицом, и его плечи мелко вздрагивали. Тот самый Чимин, который всегда улыбался. Который не боялся его гнева. Который нес свет, даже когда Чонгук пытался погасить его тьмой. Сейчас он был сломлен. Чонгук сделал шаг внутрь. Половица скрипнула. Чимин вздрогнул и резко поднял голову. Его лицо было мокрым от слез, глаза опухшими и красными. Но увидев Чонгука, он не испугался. Не стал оправдываться или вытирать слезы. Он просто смотрел на него снизу вверх, и в этом взгляде было столько боли, что у Чонгука перехватило горло. — Ваше Высочество… — прошептал Чимин осипшим голосом. — Простите. Я не хотел вас беспокоить. Я сейчас уйду. Он попытался встать, но ноги, видимо, затекли, и он покачнулся. Чонгук, не думая, сделал еще один шаг и протянул руку, поддержав его за локоть. — Что случилось? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. Чимин покачал головой, пытаясь вырваться. — Ничего. Правда, ничего. Это мои проблемы, Ваше Высочество. Вам не стоит… — Замолчи, — перебил Чонгук, но на этот раз в его голосе не было приказа. Было что-то другое. — Я спросил: что случилось? Чимин замер. Он поднял на Чонгука заплаканные глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то, похожее на надежду. Всего на миг. А потом она погасла, сменившись привычной маской спокойствия, сквозь которую сейчас отчаянно проступала боль. — Мама заболела, — выдохнул Чимин еле слышно. — Сильно. Лекарства нужны, а денег нет. Отец уже все, что мог, продал. А сегодня управляющий сказал, что если мы не заплатим за аренду комнаты, то нас выселят. И маму… маму некуда будет положить. Он говорил это так просто. Без надрыва. Без попытки разжалобить или попросить. Констатация факта. Моя проблема — это моя проблема. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает злость. Но не на Чимина. На себя. На всю эту несправедливую систему, в которой он родился с золотой ложкой во рту, а кто-то, кто в тысячу раз лучше его, светлее и добрее, вынужден сидеть на холодном полу и плакать от безысходности. — Сколько? — спросил он коротко. Чимин моргнул, не понимая. — Что? — Сколько нужно денег? На лекарства и на аренду. Чимин покачал головой, и в его глазах снова появился тот самый испуг, которого Чонгук ждал от него все эти недели. — Нет, Ваше Высочество, я не могу. Я не за тем вам рассказал. Вы не должны… — Я не спрашиваю, должен я или нет, — отрезал Чонгук, разжимая пальцы, всё еще державшие его локоть. — Я спросил сколько? Чимин сглотнул. Назвал сумму. Для Чонгука это были копейки, которые он тратил на бесполезные безделушки, даже не замечая. Для Чимина — вопрос жизни и смерти его матери. Чонгук развернулся и вышел из подсобки, не сказав больше ни слова. Чимин остался стоять, глядя ему вслед с мокрым лицом и расширенными от удивления глазами. Утром, когда Чимин, как обычно, вошел в покои принца с подносом завтрака, на столе у входа лежал увесистый кожаный мешочек. Рядом — короткая записка, нацарапанная резким, летящим почерком Чонгука: «Это аванс за твою улыбку. Она мне надоела. Сделай так, чтобы она стала настоящей. И не смей больше плакать в моем крыле». Чимин стоял, держа в руках мешочек с монетами, и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Тот самый ком, который бывает не от горя, а от непрошенного, чужого, такого неожиданного тепла. В эту минуту за его спиной бесшумно появился Чонгук. Он остановился в дверях спальни, скрестив руки на груди, и смотрел на Чимина тяжелым, изучающим взглядом. Черные волосы падали на глаза, скрывая их выражение. — Ну? — спросил он, когда Чимин обернулся. — Чего стоишь? Деньги не помогут, если ты будешь тратить время на разглядывание мешочка. Беги. Чимин хотел что-то сказать. Поблагодарить. Объяснить. Но слова застряли в горле. Вместо этого на его лице появилась та самая улыбка, которую Чонгук просил сделать настоящей. Она была робкой, с мокрыми дорожками от еще не высохших слез, но в ней было столько света, что Чонгуку показалось, будто в комнате взошло второе солнце. — Спасибо, Ваше Высочество, — прошептал Чимин. Чонгук резко отвернулся, делая вид, что его заинтересовал вид из окна, хотя шторы были все еще задернуты. — Иди уже, — буркнул он в сторону гардин. Он услышал, как Чимин выбежал из комнаты, услышал, как стихают его шаги. И только тогда позволил себе выдохнуть. «Что ты творишь, Чон Чонгук? — спросил он сам себя. — Зачем тебе это?» Ответа не было. Был только странный трепет в груди и воспоминание о той самой улыбке, ради которой он, кажется, был готов свернуть горы.

***

Чимин вернулся только к вечеру. Чонгук всё это время места себе не находил — рвал бумаги, метался по комнате, злился на ветер за окном. Он придумал тысячу причин, почему ему не всё равно, и ни одна не звучала убедительно даже для него самого. Когда Чимин вошел, Чонгук сидел в кресле с книгой в руках, делая вид, что читает. На самом деле книга была перевернута вверх ногами. Чимин выглядел иначе. Усталость никуда не делась, но в глазах горел живой огонек. Он подошел к Чонгуку и, не спрашивая разрешения, опустился перед ним на колени. Чонгук вздрогнул, отложил книгу. — Ты чего? Чимин поднял на него глаза. В них блестели слезы, но это были хорошие слезы. — Маме купили лекарство. Доктор сказал, что теперь она поправится. Управляющий разрешил нам остаться в комнате. Еще на деньги, что остались, я купил ей теплый платок. Она так мерзла по ночам… — его голос дрогнул. — Ваше Высочество, я не знаю, как вас благодарить. Чонгук смотрел на него сверху вниз. На коленопреклоненного слугу. На то, как падает свет от камина на его мягкие волосы. И чувствовал, как внутри рушатся последние стены. — Встань, — сказал он хрипло. — Не смей стоять передо мной на коленях. Чимин послушно поднялся, но остался стоять близко. Слишком близко для принца и слуги. Для Чонгука это расстояние было некомфортным. Но он не сделал шага назад. — Я не ради благодарности это сделал, — глухо произнес Чонгук, отводя взгляд. — Мне просто надоело видеть твою фальшивую улыбку. — Она не была фальшивой, — тихо возразил Чимин. — Просто… иногда даже когда внутри всё болит, хочется дарить тепло другим. Чтобы они не чувствовали ту же боль. Чонгук резко перевел на него взгляд. В словах Чимина было столько правды, столько его собственной, сокровенной философии, что это ошпарило. — Ты дурак, — выдохнул Чонгук. — Знаю, — улыбнулся Чимин, вытирая непрошенные слезы тыльной стороной ладони. — Но вы, Ваше Высочество, тоже не подарок. Чонгук не нашел, что ответить. Он просто стоял и смотрел, как Чимин улыбается ему сквозь слезы. И впервые за долгие годы ему захотелось, чтобы этот момент длился вечно.

***

Ночью Чонгук снова не спал. Он лежал на кровати, глядя в потолок, и прокручивал в голове события дня. Чимин на коленях. Его мокрые глаза. Его улыбка. Его слова: «Даже когда внутри всё болит, хочется дарить тепло другим». Чонгук вдруг осознал одну простую, но оглушительную вещь: он боялся предательства всю свою жизнь. Боялся настолько, что отгородился от всех стеной холода и цинизма. Он думал, что так безопасно. Что никто не сможет причинить ему боль, если он никого не подпустит. Но Чимин… Чимин проломил эту стену даже не кулаком, а просто своей улыбкой. И теперь в пролом дул ветер. Ветер, который пах овсяной кашей, травами и теплом. Это было страшно. Черт возьми, это было чертовски страшно. Потому что теперь у Чонгука было что терять.

***

— Ваше Высочество, — раздался за дверью тихий, уже такой родной голос. — Завтрак подан. И сегодня у повара особенно вкусные блинчики с творогом. Я попросил для вас добавить побольше варенья, вы же любите послаще, я заметил. Чонгук закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за долгое время — искренне. — Входи, Чимин, — сказал он, и в его голосе не было ни капли привычной холодности. Дверь открылась, и в комнату вместе с утренним светом вошло тепло.