The right to lie

«спасибо, что живой»

Первые трещины появляются незаметно. Сначала это даже не трещины, а микроскопические царапины, которые можно разглядеть только под определенным углом, только когда свет падает особым образом. Но они есть. И с каждым ударом судьбы они будут становиться глубже, пока однажды стекло не разлетится на тысячу осколков.

Чимин вышел из покоев принца и прислонился спиной к холодной стене коридора. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Он слышал, как внутри него что-то надламывается – тихо, почти беззвучно, как ветка под снегом. «Ты лживый, улыбчивый маленький...» Чимин зажмурился, прогоняя эти слова. Нельзя. Нельзя думать. Нужно работать. Нужно жить. Нужно улыбаться. Он оттолкнулся от стены и пошел по коридору, механически переставляя ноги. В груди разрасталась холодная пустота. Он не заметил, как оказался в своей каморке, не заметил, как сел на край кровати, не заметил, как за окном стемнело. Он просто сидел и смотрел в одну точку. Впервые в жизни ему не хотелось улыбаться.

***

Чимин стоял на пороге покоев принца с подносом в руках и не мог заставить себя постучать. Руки дрожали. В животе свернулся холодный ком. «Входи только по вызову». Он не вызывал. Три дня. Три долгих дня, которые растянулись в вечность. Чимин развернулся и пошел на кухню, чтобы отдать завтрак обратно. Повариха, дородная женщина с добрыми глазами, всплеснула руками: — Опять не взял? Чимин, что случилось? Вы с его высочеством поссорились? — Всё хорошо, тетушка Ким, — улыбнулся Пак. Улыбка вышла кривой. — Просто его высочество теперь сам решает, когда ему кушать. — Ох, деточка, — покачала головой повариха. — Ты бы поел сам. Вон, осунулся как. Мешки под глазами, не спишь что ли? — Сплю, — соврал Чимин — всё хорошо. Он вышел с кухни и столкнулся в коридоре с группой старших слуг. Те говорили громко, не стесняясь. — ...слышали? Пажа принца того, новенького, Чимином вроде, разжаловали. — Да ну? А за что? — А кто знает. Может, выслужиться пытался, да перестарался. Принцы они такие, – сегодня милость, завтра опала. — Жалко парня. Хороший вроде был, улыбчивый. — Улыбчивый, — хмыкнул кто-то. — Улыбочкой сыт не будешь. Принцу, небось, надоело это сияние. Чимин прошел мимо, вжав голову в плечи. Слова впивались в спину, как иглы. «Улыбочкой сыт не будешь». Он зашел в пустую кладовку, закрыл дверь и прислонился лбом к холодной стене. Дышать было трудно. В груди давило. Он поднял глаза к потолку и попытался улыбнуться. Просто так. Для себя. Чтобы вспомнить, как это делается. Губы дрогнули и сложились в подобие улыбки. Но глаза остались пустыми. Чимин смотрел на свое отражение в старом, заляпанном зеркале, висящем на двери, и не узнавал себя. Кто этот бледный, осунувшийся человек с потухшим взглядом? Где тот Чимин, который улыбался даже в самые темные дни? — Я здесь, — прошептал он своему отражению. — Я еще здесь. Но отражение молчало.

***

Неделя прошла как в тумане. Чимин двигался по дворцу тенью – выполнял мелкие поручения, которые ему давали, улыбался, когда требовалось, отвечал, когда спрашивали. Но внутри него разрасталась пустота. Он почти не спал. По ночам лежал на узкой кровати и смотрел в потолок, прокручивая в голове слова Чонгука. Снова и снова. Как заезженная пластинка. «Ты лживый... улыбчивый... маленький...» Иногда ему казалось, что он слышит голос принца в коридоре, и сердце замирало, чтобы потом забиться в бешеном ритме. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на дверь, ведущую в восточное крыло, и ждет. Чего? Чуда? Извинений? Еще одной порции ненависти? Он не знал. Матери стало хуже. Весть пришла на седьмой день утром. Соседка прибежала, запыхавшаяся, с красными от холода щеками: — Чимин! Там твоя мама... Совсем плоха.. Доктора звали, он сказал, лекарства нужны, дорогие. А у вас же денег нет... Чимин сорвался с места, забыв обо всем. Он бежал через весь город, не чувствуя ног, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме липкого ужаса в груди. Мать лежала на той же лежанке, бледная, с синими губами, и тяжело дышала. Отец сидел рядом, держал ее за руку и плакал. Старый, сильный мужчина, который никогда не жаловался - плакал, утирая слезы грязным рукавом. — Сынок... — выдохнул он, увидев Чимина. — Прости, я не уберег. Чимин упал на колени рядом с матерью, взял ее холодную руку в свои. — Мама... мамочка... я здесь. Я пришел. Ты слышишь? Мать приоткрыла глаза. В них была такая усталость, такая бесконечная усталость, что у Чимина оборвалось сердце. — Сыночек... — прошептала она еле слышно. — Ты такой бледный... Не ешь опять? — Ем, мам, ем. Ты не волнуйся. Ты поправляйся. — Лекарство нужно, — подал голос отец. — Доктор сказал, без него не выживет. А у нас... сам знаешь. Чимин знал. Денег не было. Совсем. Жалованье за прачечную было мизерным, да и то выдадут только через две недели. Он сидел на полу, держал мать за руку и чувствовал, как мир рушится окончательно. А потом в голову пришла мысль. Страшная, унизительная, но другого выхода не было. Чонгук. Единственный человек во всем королевстве, у которого были деньги. И единственный человек, к которому Чимин поклялся никогда больше не обращаться. Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо принца – холодное, прекрасное, с черными волосами, падающими на глаза. Его слова: «Ты лживый, улыбчивый маленький...» Чимин сжал кулаки до хруста. Ради матери он был готов на что угодно. Даже на то, чтобы снова услышать эти слова. Даже на то, чтобы разбиться окончательно.

***

Пак стоял перед дверью в покои принца и не мог постучать. Рука замерла в воздухе, словно наткнулась на невидимую преграду. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. За дверью горел свет. Кто-то был внутри. Чимин поднял руку. Опустил. Снова поднял. В груди разрасталась липкая, тошнотворная паника. Воспоминания били его в голову: принц, нависающий над ним, его ледяной взгляд, его слова, каждое из которых оставляло синяк на душе. «Не смей больше входить без разрешения». Но разрешения не будет. Никогда. Чимин закрыл глаза, сделал глубокий вдох и постучал. Тишина. Потом шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял Чонгук. Домашний, в расстегнутой рубашке, с мокрыми после душа волосами. Он смотрел на Чимина и молчал. В его глазах не было ни удивления, ни злости. Только пустота. Та же пустота, что поселилась в груди Чимина. — Я просил не входить без вызова, — сказал Чонгук холодно. — Я знаю, — голос Чимина дрогнул. — Простите. Я... мне очень нужно. Пожалуйста. — Что нужно? Чимин сглотнул. Слова застревали в горле, царапались, не хотели выходить наружу. Каждое слово было каплей яда, отравляющей остатки гордости. — Деньги. — выдохнул он. — Маме плохо. Лекарство нужно. Я отработаю. Всё, что скажете. Только помогите. Пожалуйста. Он смотрел на Чонгука снизу вверх и молился всем богам, которых знал, чтобы тот согласился. Чтобы не прогнал. Чтобы не добавил еще одну порцию боли. Чонгук смотрел на него долго, очень долго. В его глазах мелькали тени – сомнение, гнев, что-то еще, чего Чимин не мог разобрать. — Ты пришел ко мне, — медленно произнес Чонгук. — После всего, что я сказал. После того, как я назвал тебя лжецом. Ты пришел просить денег. — Да. — И ты думаешь, я дам? Чимин поднял на него глаза. В них стояли слезы, которые он изо всех сил пытался сдержать. — Я не знаю, — прошептал он. — Но вы – единственный, у кого я могу попросить. Чонгук отвернулся и отошел в глубь комнаты. Чимин остался стоять на пороге, боясь сделать шаг без разрешения. Холод из коридора пробирал до костей, но он не чувствовал. — Заходи, — донеслось из полумрака. Чимин вошел. Дверь за его спиной закрылась сама собой — от сквозняка или от чьей-то невидимой руки. Чонгук стоял у камина, глядя на огонь. Его профиль четко вырисовывался на фоне пламени — резкий, красивый, безжалостный. — Сколько? — спросил он, не оборачиваясь. Чимин назвал сумму. Вдвое больше той, что в прошлый раз. Лекарства были дорогими, очень дорогими. Чонгук молчал так долго, что Чимин перестал дышать. Каждая секунда длилась вечность. Пламя в камине потрескивало, где-то за окном выл ветер, а в груди Чимина умирала последняя надежда. — Почему я должен тебе верить? — спросил Чонгук, резко оборачиваясь. — В прошлый раз я дал тебе деньги. А что взамен? Твой отец трепал языком по всему дворцу, выставляя меня то ли дураком, то ли благодетелем. Ты улыбался всем подряд, и каждый думал, что теперь он может получить от меня милость через тебя. — Я не... — Молчать! — рявкнул Чонгук, и Чимин вздрогнул, вжав голову в плечи. — Ты пришел просить. Значит, будешь слушать. Я дам тебе деньги. Но на этот раз — без всяких там «спасибо, вы такой добрый». Это не доброта. Это сделка. Чимин смотрел на него расширенными глазами. — Сделка? — Да. Ты получишь деньги. А взамен... — Чонгук подошел ближе, и его тень накрыла Чимина с головой. — Ты перестанешь улыбаться. Мне. Всем. Сделай так, чтобы я больше никогда не видел эту твою дурацкую улыбку, от которой у меня сводит зубы. Она фальшивая. Она меня бесит. Убери её. Чимин побледнел еще сильнее. Его губы дрогнули. — Я... я не могу. Это не специально. Я просто... — Можешь, — перебил Чонгук. — Или ты хочешь сказать, что без улыбки не выживешь? Что это единственное, что у тебя есть? Так докажи, что у тебя есть что-то еще. Докажи, что ты не просто улыбчивая марионетка, которая пляшет под дудку каждого, кто бросит монетку. Каждое слово было пощечиной. Чимин стоял и принимал удары, потому что выбора не было. Мать ждала. Лекарство нужно было сегодня. — Хорошо, — выдохнул он. — Я сделаю, как вы скажете. Чонгук смотрел на него еще мгновение, а потом резко отвернулся. Подошел к столу, достал кошель, бросил на край, даже не глядя. — Забирай и уходи. И помни: никаких улыбок. Никогда. Чимин взял кошель дрожащими руками. Спрятал за пазуху. Поклонился коротко, сухо, и направился к двери. — Чимин. Он замер, не оборачиваясь. — Если твоя мать умрет, я не виноват. Ты понял? Я дал деньги, но я не Бог. Не придешь потом снова с мокрыми глазами и не скажешь, что я мало дал. Чимин стиснул зубы до скрежета. В глазах защипало, но он сдержал слезы. Изо всех сил сдержал. — Понял, Ваше Высочество. Он вышел, закрыв за собой дверь так тихо, что Чонгук не услышал щелчка.

***

Чимин бежал по ночному городу, прижимая к груди кошель с монетами, и не чувствовал ничего. Ни холода, ни страха, ни надежды. Только пустоту. Он купил лекарство. Доктор, разбуженный среди ночи, ворчал, но пошел. Матери влили микстуру в рот, поставили компресс, укутали в одеяла. — Будет жить, — сказал доктор, собирая инструменты. — Если еще пару дней так продержится. Ты, парень, молодец. Вовремя успел. Чимин кивнул. Сел на пол у лежанки матери и закрыл глаза. Он спас её. Ценой собственной души, но спас. Отец подошел, сел рядом, положил тяжелую руку на плечо. — Сынок... откуда деньги? Ты же говорил, что принц тебя разжаловал. Чимин молчал. Не мог говорить. Если откроет рот – разрыдается. — Сынок? — Я отработаю, пап. Не волнуйся. Просто... не спрашивай больше. Отец вздохнул, но кивнул. Они сидели рядом в темноте, и каждый думал о своем. А Чимин думал о том, что завтра ему снова идти во дворец. И улыбаться нельзя. Никогда нельзя улыбаться. Как же он будет жить без улыбки?

***

Чимин стоял у входа в прачечную и смотрел на свои руки. Они покраснели и распухли от холодной воды, в которой приходилось стирать белье. Кожа трескалась, саднила, но он не чувствовал боли. Он вообще перестал что-то чувствовать. — Чимин! — окликнула его старшая по прачечной, грузная женщина с вечно недовольным лицом. — Чего стоишь? Белье не ждет! Он кивнул и пошел к своим тазам. Механически опустил руки в ледяную воду, взял мыло, начал тереть ткань. — Что-то ты притих совсем, — заметила соседка по цеху, молодая девушка с веселыми глазами. — Раньше хоть улыбался, песни напевал. А теперь как в воду опущенный. — Устал, — коротко ответил Чимин, не поднимая глаз. — Устал он, — фыркнула старшая. — Мы все устали. Ничего, работай давай. Чимин работал. Стирал, полоскал, выжимал, развешивал. И молчал. Молчал так, как будто разучился говорить. В обеденный перерыв он вышел во двор, сел на скамейку и уставился в небо. Серое, низкое, зимнее. Без единого просвета. Рядом кто-то сел. Чимин покосился — тот самый молодой паж, который работал теперь у Чонгука. Звали его Хван, и он был полной противоположностью Чимину — высокий, неуклюжий, вечно смущающийся. — Привет, — робко сказал Хван. — Ты Чимин, да? Я тебя знаю. Ты раньше в восточном крыле работал. — Работал. — Слушай... — Хван замялся. — Ты не знаешь, его высочество какой? Ну, в смысле, характером? А то я боюсь ему не угодить. Он такой... строгий. Чимин посмотрел на Хвана. Молодой, наивный, с надеждой в глазах. Таким же был и он сам совсем недавно. — Строгий, — повторил Чимин. — Да. Строгий. И недоверчивый. Лучше просто делай свою работу и не высовывайся. Не улыбайся ему. — Не улыбаться? — удивился Хван. — А как же? Говорят, вежливость... — Не улыбайся, — перебил Чимин жестче, чем хотел. — Он ненавидит улыбки. Считает их фальшивыми. Так что просто делай вид, что тебя нет. И не вздумай просить у него ничего. Никогда. Хван смотрел на него с испугом. — Ты чего такой злой? Говорят, ты раньше веселым был. Улыбался всем. — Больше нет, — Чимин встал. — Работа ждет. Он ушел, не оглядываясь. А Хван остался сидеть на скамейке, гадая, что же случилось с этим парнем, от которого теперь веяло таким холодом.

***

Мать пошла на поправку. Медленно, но верно. Она уже могла сидеть, есть, даже разговаривать. Отец тоже оклемался и вернулся в конюшню. Жизнь налаживалась. Кроме одной — жизни Чимина. Он приходил домой поздно вечером, валился на свою лежанку и лежал без сна до утра. Есть не хотелось. Говорить не хотелось. Улыбаться... улыбаться он разучился. Он пробовал перед зеркалом, когда никто не видел. Подходил к мутному осколку, смотрел на свое отражение и пытался растянуть губы в улыбке. Но губы не слушались. Вместо улыбки получался оскал. Вместо тепла – пустота. Глаза оставались мертвыми. — Что ты со мной сделал, Чон Чонгук? — шептал он в темноте, глядя в потолок. — Что ты сделал? Ответа не было. Только вой ветра за окном и тихий кашель матери из соседней комнаты.

***

Чонгук не искал встречи с Чимином. Он вообще старался не думать о нем, вычеркнуть из памяти, как дурной сон. Но мысли возвращались. Ночью, когда он лежал без сна. Днем, когда смотрел на нового пажа, такого удобного и безликого. Его бесило, что Чимин больше не улыбается. Он добился этого — убрал улыбку. Так почему же внутри теперь свербит? Он хотел проверить. Просто убедиться, что тот соблюдает условия сделки. Чонгук спустился в прачечную сам, без свиты, без предупреждения. Просто вошел в душное, пропахшее мылом и сыростью помещение и остановился на пороге. В прачечной было шумно — женщины переговаривались, смеялись, ругались. Гул стоял невообразимый. Но Чонгук сразу увидел Чимина. Тот стоял у огромного чана с бельем и методично, как заводной, полоскал простыни. Его лицо было бесстрастным, пустым. Он не смотрел по сторонам, не реагировал на шум, не замечал ничего вокруг. — Эй, Чимин! — окликнула его старшая. — Помоги корзину донести! Чимин кивнул, вытер руки о фартук и пошел к корзине. И в этот момент он поднял глаза и увидел Чонгука. Их взгляды встретились. Чонгук ждал. Ждал чего угодно — испуга, злости, мольбы. Но Чимин просто смотрел на него пустыми глазами, в которых не было ничего. Ни боли, ни ненависти, ни надежды. Абсолютная, стерильная пустота. Он отвел взгляд первым. Подошел к корзине, взвалил её на плечо и понес к выходу, проходя мимо Чонгука так близко, что тот почувствовал запах мыла и сырости. И ничего больше. Ни тепла, которое раньше шло от Чимина волнами. Только холод. — Стоять, — приказал Чонгук. Чимин замер, не оборачиваясь. Корзина на его плече даже не дрогнула. — Повернись. Чимин медленно повернулся. На его лице не было ни тени эмоций. Ни улыбки. Ни слез. Ни гнева. Вообще ничего. — Как мать? — спросил Чонгук, и сам не понял, зачем спросил. — Жива, — коротко ответил Чимин. — Благодарю за заботу, Ваше Высочество. Я могу идти? — Можешь. Чимин развернулся и пошел дальше, унося корзину с мокрым бельем. Чонгук смотрел ему вслед и чувствовал, как в груди разрастается что-то липкое, неприятное, похожее на... на сожаление? Нет. Он прогнал эту мысль. Чимин получил, что хотел – деньги. А Чонгук получил тишину и никаких фальшивых улыбок. Всё справедливо.

***

Чимин перестал есть. Совсем. Не потому, что не было еды – жалованья хватало на хлеб и воду. Просто кусок в горло не лез. Желудок сжимался при одной мысли о еде. Он худел с каждым днем. Одежда висела мешком, лицо заострилось, глаза провалились. Соседи по прачечной начали перешептываться: — Смотри, Чимин-то совсем плох. Бледный, как смерть. — Может, заболел? Чахотка? — Не дай бог. Заразит еще. Старшая вызвала его к себе. — Чимин, ты себя плохо чувствуешь? Может, к доктору сходишь? А то вид у тебя... того. — Всё хорошо, — ответил Чимин тем же ровным, пустым голосом. — Я просто устаю. Работа тяжелая. — Работа у всех тяжелая, — нахмурилась старшая. — Но остальные-то едят. А ты, говорят, и в столовую не ходишь. — Не хочется. Старшая вздохнула, махнула рукой. — Дело твое. Но если свалишься — на больничный не рассчитывай. Санитарка за просто так не работает. Чимин кивнул и вернулся к своим тазам. Вечером, когда он уже собирался уходить, к нему подошла та самая веселая девушка, что работала рядом. Её звали Сона, и она была одной из немногих, кто еще пытался достучаться до Чимина. — Чимин, постой, — она взяла его за руку, и он вздрогнул от неожиданного прикосновения. — Послушай. Я не знаю, что с тобой случилось. Но так нельзя. Ты таешь на глазах. Вот, возьми. Она сунула ему в руку сверток – хлеб с сыром, замотанный в тряпицу. — Не надо, — Чимин попытался отдать обратно. — Надо, — твердо сказала Сона. — Я не смотрю, берущие вы или дающие. Я вижу человека, которому плохо. Ешь. Ради меня. Хорошо? Чимин посмотрел на неё. В её глазах была забота. Настоящая, искренняя, без задней мысли. Просто человеческое тепло. У него перехватило горло. — Спасибо, — прошептал он, и впервые за много дней его голос дрогнул. — Не за что, — улыбнулась Сона. — Завтра увидимся. И не смей не прийти! Она ушла, а Чимин остался стоять в пустом коридоре, сжимая в руке хлеб с сыром. И чувствовал, как по щеке катится слеза. Первая слеза за долгое время. Он быстро вытер её, испугавшись. Нельзя плакать. Нельзя чувствовать. Нельзя показывать слабость. Но хлеб съел. Маленькими кусочками, тщательно пережевывая, заставляя себя глотать. Потому что кто-то проявил к нему доброту. И эту доброту нельзя было предать.

***

Чонгук не находил себе места. Он злился на всех – на советников, на слуг, на отца, на погоду за окном. Но больше всего – на себя. Мысли о Чимине не отпускали. Тот пустой взгляд, эти запавшие глаза, эта худоба, которую даже мешковатая одежда не могла скрыть. Он убивал его. Своей холодностью, своими словами, своей ненавистью он медленно, но верно убивал Чимина. И самое страшное — Чон не мог остановиться. — Ваше Высочество, — робко позвал Ким, входя с подносом. — Обед. — Убирайся, — бросил Чон Чонгук, не глядя. Тэхён замер, побледнел, поставил поднос и выскочил вон, как ошпаренный. Чонгук даже не заметил. Он думал о Чимине. О том, каким тот был раньше – улыбчивым, теплым, живым. И о том, каким стал – пустым, холодным, сломленным. «Я сделал это, — понял Чонгук. — Я сломал его». Эта мысль должна была принести удовлетворение, но вместо этого принесла только боль. Он вскочил, накинул плащ и вышел из покоев. Ноги сами понесли его в прачечную.

***

Чимин сворачивал простыни, когда дверь распахнулась. На пороге стоял Чонгук. За его спиной испуганно жались слуги, не решаясь войти. — Вон, — бросил Чонгук, и все, включая старшую, мгновенно испарились. Чимин остался один. Он стоял у стола с простынями и смотрел на Чонгука. В его глазах по-прежнему не было ничего. — Ты... — Чонгук шагнул вперед и замер, не зная, что сказать. Он ожидал чего угодно. Слез, упреков, мольбы. Но Чимин молчал. Просто стоял и ждал, когда его высочество соизволит высказаться. — Ты ешь? — наконец выдавил Чонгук. Чимин моргнул. Вопрос был настолько неожиданным, что пробил брешь в его броне. — Что? — Я спросил: ты ешь? — повторил Чонгук, приближаясь. — Ты выглядишь... как ходячий скелет. Чимин опустил глаза. — Я в порядке, Ваше Высочество. — Ты не в порядке! — рявкнул Чонгук, и Пак вздрогнул. — Ты выглядишь так, будто собираешься умереть! Чимин поднял на него глаза. В них на мгновение мелькнуло что-то живое — горькая усмешка. — Может, и собираюсь, — тихо сказал он. — Вам-то что? Чонгук замер, пораженный. Этот тихий, сломленный голос, эти слова... Они ударили сильнее любого крика. — Что значит – собираешься? — прошипел он, хватая Чимина за плечи. — Ты не смей! Ты слышишь? Не смей! Чимин смотрел на него снизу вверх, и в его глазах впервые за долгое время появились слезы. Но не мольба. Не надежда. Просто усталость. — Отпустите, Ваше Высочество, — попросил он. — Мне работать надо. Чонгук сжал пальцы сильнее, чувствуя под тканью острые кости. — Ты не умрешь. Я не позволю. — А вы можете запретить? — Чимин горько усмехнулся. — Вы можете запретить мне дышать? Чувствовать? Жить? Вы уже запретили мне улыбаться. Что дальше? Чонгук смотрел в эти глаза и видел в них бездну. Бездну боли, которую сам же и создал. — Чимин... — его голос сорвался. — Я... я не хотел... — Не хотели чего? — перебил Чимин, и в его голосе впервые зазвенела сталь. — Не хотели меня сломать? Так вы сломали. Поздравляю. Вы победили, Ваше Высочество. Нет больше улыбчивого слуги, который вас раздражал. Есть просто пустое место. Вы этого добивались? Каждое слово било наотмашь. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться, и принимал удары. — Я... — начал он, но Чимин не дал договорить. — Не надо, — тихо сказал он. — Не надо ничего говорить. Я выполнил условия сделки. Деньги отработаю. Всё, как вы хотели. А теперь отпустите, мне правда нужно работать. Чонгук разжал пальцы. Чимин отступил на шаг, поправил фартук и вернулся к простыням, словно ничего не произошло. Чонгук стоял посреди прачечной и смотрел, как Чимин сворачивает белье. Размеренно, спокойно, методично. Как автомат. Как человек, у которого внутри ничего не осталось. — Прости, — выдохнул Чонгук. Чимин даже не поднял головы. — За что, Ваше Высочество? Вы ничего плохого не сделали. Вы просто... сказали правду. Я действительно улыбчивый маленький... кто-то там. Так что не извиняйтесь. Всё честно. Чонгук хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Он развернулся и вышел вон, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась известка. А Чимин продолжал сворачивать простыни. Слезы капали на белое полотно, оставляя мокрые пятна, но он их не замечал.

***

Чонгук метался по комнате, как зверь в клетке. Перед глазами стояло лицо Чимина – мертвое, пустое, безжизненное. И его слова: «Вы сломали меня». Это была правда. Горькая, невыносимая правда, от которой хотелось выть. Он вспомнил, как всё начиналось. Чимин, входящий без разрешения с завтраком. Его улыбка, такая искренняя, что слепила глаза. Его забота, его тепло, его свет. А теперь? Теперь от этого света не осталось и искры. Чонгук собственными руками задушил его, растоптал, уничтожил. «Ты боялся предательства, — шептал внутренний голос. — И убил единственного человека, который никогда бы тебя не предал». — Заткнись, — прошипел Чонгук в пустоту. — Заткнись! Он схватил со стола тяжелую чернильницу и швырнул в стену. Чернила брызнули во все стороны, оставляя на обоях черные кляксы. Как раны. Как та боль, что он причинил. — Что мне делать? — спросил он у темноты. — Как мне это исправить? Темнота молчала.

***

Чимин слег. Это случилось внезапно - утром он не смог встать. Тело отказывалось подчиняться, голова горела, в глазах двоилось. Мать, уже почти здоровая, всполошилась, побежала за доктором. Доктор пришел, посмотрел, покачал головой. — Истощение, молодой человек. Сильное истощение. Плюс простуда. Организм не выдержал. Нужен постельный режим, хорошее питание и покой. Хотя бы на месяц. — Месяц? — ахнула мать. — Но как же... он работает... — Никакой работы, — отрезал доктор. — Иначе не выживет. Вы меня слышите? Никакой. Чимин лежал на лежанке, смотрел в потолок и слушал этот разговор как сквозь вату. Месяц. Месяц без работы. Месяц без денег. Месяц, который убьет его семью. — Не слушайте его, мам, — прошептал он. — Я завтра встану. — Не встанешь! — мать заплакала. — Сынок, не убивай нас раньше времени. Отдохни хоть немного. Мы что-нибудь придумаем. Они не придумают. Чимин знал это точно. Он закрыл глаза и провалился в темноту.

***

Слух о том, что Чимин при смерти, достиг дворца быстро. Сплетни здесь разносились быстрее ветра. — Слышали? Тот паж, что у принца был, умирает. — Да ну? А чего? — Говорят, с голоду. Или с тоски. Ходил сам не свой последнее время, а потом слег. — Жалко парня. Молодой совсем. — А принцу что? Плюнул и забыл. Чонгук слышал эти разговоры, и каждый ударом молота бил по сердцу. Он не пошел. Не мог. Слишком больно было смотреть на то, что сделал. Но в ту ночь он снова не спал. А на рассвете сорвался с места и побежал в город. Туда, в трущобы, в тот покосившийся дом, у которого уже стоял однажды. Чимин лежал на лежанке и смотрел в стену. Он не спал, не ел, не говорил. Просто лежал и смотрел. Мать сидела рядом, гладила его по голове и тихо плакала. Отец ушел искать хоть какую-то работу, чтобы прокормить семью. Когда дверь распахнулась, мать вскрикнула. На пороге стоял Чонгук – без свиты, без охраны, в простом плаще, заляпанном грязью. — Где он? — спросил он хрипло. Мать указала на лежанку. Чон шагнул внутрь и замер. Чимин лежал, укрытый старым одеялом, и даже не повернул головы на шум. Его лицо было восковым, глаза запали, губы потрескались. Он казался не живым, а уже почти ушедшим. — Чимин, — позвал Чонгук, опускаясь на колени рядом с лежанкой. Ресницы дрогнули. Чимин медленно перевел взгляд на него. В глазах не было удивления. Только бесконечная усталость. — Зачем вы пришли, Ваше Высочество? — прошептал он еле слышно. — Маму проведать? Или сказать, что я нарушил сделку, потому что лежу? — Замолчи, — голос Чонгука дрогнул. — Пожалуйста, замолчи. Он взял его руку – худую, холодную, почти невесомую, и прижал к своим губам. — Прости, — выдохнул он. — Прости меня, Чимин. Я дурак. Я слепой, трусливый дурак. Я боялся, что ты меня предашь, и убил тебя сам. Прости. Чимин смотрел на него и не верил. Это был сон? Галлюцинация от жара? — Вы... вы не должны... — начал он. — Должен, — перебил Чонгук. — Я всё должен. И я всё исправлю. Только не умирай. Пожалуйста. Не умирай. Чимин молчал. А потом его губы дрогнули в слабой, призрачной улыбке. Той самой, которую Чонгук запретил. Только сейчас она была настоящей. Хрупкой, болезненной, но настоящей. — Я не умру, — прошептал Чимин. — Я же... я вам еще улыбку должен. Помните? Я же её убрал. Значит, должен вернуть. Чон зажмурился, пряча слезы. — Не надо, — выдохнул он. — Ничего не надо. Просто живи. Он сидел на полу в трущобной лачуге, держал за руку слугу, которого сам же и сломал, и чувствовал, как по щекам текут слезы. Впервые за много лет Чон Чонгук плакал. А Чимин смотрел на него сквозь пелену жара и думал, что, наверное, это и есть тот самый свет в конце тоннеля. Слабый, далекий, но настоящий. Или просто бред умирающего. Он закрыл глаза и провалился в сон. Чонгук остался сидеть рядом. До рассвета. Пока не пришел доктор, вызванный матерью. Пока не убедился, что Чимин будет жить. Только тогда он ушел. Но перед уходом оставил на столе тяжелый кошель с золотом и короткую записку матери Чимина: «Если он умрет — я не прощу себя никогда. Сделайте всё, чтобы он жил. Денег хватит. Если нужно еще – дайте знать. И не говорите ему, что я приходил. Не сейчас». Он ушел в серый, холодный рассвет, унося в груди тяжелый камень вины, который теперь предстояло нести всю жизнь. А Чимин спал. И ему снилась улыбка. Большая, настоящая, солнечная улыбка, которую он когда-то дарил миру. И кто-то улыбался ему в ответ.