Like a rockstar, Chuuya

      Чуя о многом в своей жизни жалеет часто, и пальцы резать о гитарные струны ненавидит люто, не имея иного способа выплеснуть эмоции и заработать на жизнь быстро, относительно просто и без риска угодить в психиатрическое отделение или в полицейский участок за драку с Одасаку за очередной ублюдский комментарий.       Да знает она о специально порванной рыболовной сетке колготок, сука говорливая, это тренд такой, и в рокерской тусовке модно носить поверх них шорты или платье с грубыми берцами. Чего с советами ненужными влезать? Тупица.       Причин для ненависти куча, начиная от семи кругов ада — с отпрашиванием с пар, которые невозможно прогулять без мозговыносительства, добирательством к бару по пробкам в час пик с центра на окраину провинции, гневными сообщениями от Ивана и обещаниями Фёдора прибить опаздунью, а заканчивая похабными, по-настоящему мерзкими комментариями за каждую вытянутую ноту в песне, написанной бессонной ночью, публикой, состоящей преимущественно из мужчин.       Со слов Достоевского и подхватившего трескотню Николая Яновского-Гоголя, вписавшегося в группу умением виртуозно играть на синтезаторе как на нервах Фёдора, толпа зрителей вечерами пятницы состоит по большей части «из мудаков и инцелов, передёргивающих на худеньких девочек с кукольным личиком», каких полно на онлифансе, или куда ещё идут порой самые отчаянные в поисках заработка и лёгких денег.       Особенно если в русской провинции ощущаешь себя белой вороной, приехавшей из другой страны на учёбу или на заработок, но ни с тем, ни с другим дела не идут в гору, а только катятся по наклонной.       Кажется, будто и нет ничего сложного в такой работе: сидеть с маской на лице перед сотней зрителей, безмолвно сбрасывать с показушным эротизмом (по большей части это как цирк уродов, только приватный и без клоунов: он умер от истерического смеха) с себя предметы одежды вплоть до кружева белья, под которым пальцы двигаются размашисто, касаясь половых губ и проникая в хлюпающую смазкой вульву без особого желания, но всяким извращенцам мужского пола такое нравятся.       Чуя знает, Чуя пробует из интереса, но хватает её только на полгода, за какие тело настолько не в ресурсе, что всякое стеснение улетучивается.       Остаётся только желание убивать, огрызаться и кусаться, с принятием неизбежного: мужчины — недалёкие существа (за парой исключений) и точно ей не нравятся. До отвращения зудят в печёнках и желания выблевать каждую мысль о собственных пальцах и игрушках, что в ней побывали вместе с каждым въевшимся в глотку сальным комментарием, какие Накахара удаляет после стримов.       Но помнит каждый из них до сей поры. Такие тошнотворно омерзительные.       О том, какая у неё грудь маленькая и что подкачать силиконом на пару размеров не помешает, чтобы такое можно было хотеть без стыда, а так там просто не за что подержаться и нет ничего сексуального, кроме пирсинга сосков.       И что рот у неё большой, а горло наверняка рабочее, — в такое хочется кончить, наполнив спермой, чтобы давилась, и плюнуть — глотай.       Сами себе плюньте и подавитесь, уроды.       Или самые её любимые: про злосчастный стол, на котором её хотят разложить и вытрахать всю дурь из головы, раз десять писался (что говорит об узости мышления); про то, какая она маленькая шлюшка, какую исправит только член и хороший секс без резинки.       Видимо, кто-то прогуливал уроки биологии и не знает о существовании всяких венерических букетиков, какие можно получить в качестве подарка за секс без презерватива, если только партнёр не есть самый настоящий гандон. И от таких «сюрпризов» лучше держаться подальше.       С начала неудавшегося пути вебкам-модели Чую раздражает сам сайт, где уже одна регистрация отнимает дюжину нервных клеток: пароли, верификация, коды подтверждения и перепутанные адреса электронных почт, будто она не развратом по сети занимается, а Пентагон взламывает.       Платили тогда, кстати, от случая к случаю, но вроде первое время жаловаться смысла не было. Счёт Чуи пополнялся на несколько тысяч каждый понедельник, среду и пятницу, когда пары ставились в первую смену и длились до обеда, и этого вполне хватало на оплату коммуналки в панельной однушке ещё сталинских времен, доставшейся от отчима, на бытовые нужды и ещё на личные хотелки сверху.       Конкретно — на вино, розовое или белое, обжигающее пряностью язык, и на блок Мальборо, хватало которого месяца на два или пять при несдающих нервах, иначе терпения никакого не хватило бы стрелять гадкую Корону у погрязшего в любовной лихорадке барабанщика Фёдора, кого без тогда только присоединившегося к группе Николая под ручку не увидишь вообще; поэтому весь отмечен засосами, словно жрали и насытиться не могли, напоминая чем-то окрас долматинца.       Какие же её друзья — спустя полгода их можно так без проблем считать — влюблённые по уши придурки.       Чуя до сих пор от этой картины в голове коротко смеётся, позволяет себе отпустить дурное настроение от накативших воспоминаний о тех дурных временах и неприятном прошлом, о каком знает только Фёдор и на правах лучшего друга держит рот на замке, и не сопротивляться стальным тискам объятий тактильно голодного Николая, напоминающего плюшевого белого кота. Особенно когда сверкает своими невозможными голубыми глазами и улыбается сладко, словно сметану выпрашивает вместо тапки под наглую задницу.       Этого достаточно для размазанной подводки по белой футболке, где было её лицо, с которого волосы убираются быстро, губы лба касается и по спине скользят узловатые пальцы в попытках успокоить и расслабить. Чуя отчасти счастлива, что наблюдательный Коля вопросов лишних не задает: почему же, как и полгода назад, на лице Накахары читается отвращение к чужим касаниям, кроме женских или его, «не подходи — вырву яйца» за голубыми радужками, и стена в спальне занавешена чёрным покрывалом, будто она до сих пор погружена в траур, о существовании которого не догадывается никто. Или просто не хотят озвучивать и вскрывать гнойник. Чуя внимания не обращает на такие мелочи и покрывало не снимает по привычке, уже забыв о его существовании. Висит оно и висит дальше, не мешается и служит вместо ковра, как раньше любили украшать комнаты. Есть в этом что-то, веющее уходящей эпохой.       Но осадочек внутри никуда не девается, множится на пять и возводится в куб, а математику она ненавидит.       Корону в золотистой пачке она ненавидит также, как шампанское за три сотки из круглосуточного магазина во дворе, где каждая собака рыжую студентку знает в лицо, но не лично: их отталкивает угрюмое выражение Накахары, практически чисто говорившей на русском, да и на японку она не похожа ни глазами, ни родным цветом волос. И это взаимно. Как ненавидит громкие крики по ночам за стенкой, напоминающие смесь порно и хоррора и тем самым дающие совет купить беруши или лучше на вырученные с концертов деньги сделать шумоизоляцию в квартире.       Как тот факт, что жизнь в этой стране катится куда-то не туда — в какие-то ебеня, но уехать уже не получится, и выползать из болота придётся долго, пока в норму не придёт: отучится на филологическом на какого-нибудь учителя и, быть может, найдёт другой способ заработка вместо того, что сейчас есть — песни писать бессонными ночами под порывом вдохновения и, подбирая к строкам мотивы, горланить их в «Орхидее» с друзьями, такими же желающими не сидеть на родительских шеях и найти себя в чём-нибудь, кроме пинания баклуш после пар за гаражами да кладбище под предводительством Николая.       И Чуя привычно потащится за ними, привычно закурит за компанию, устроившись на лавке у давно забытой могилы, смочит горло энергетиком, смешав его с водкой, чтобы сердечно-сосудистая не расслаблялась, и под нежный тембр Гоголя — «В ад перед тобой, в рай после тебя» — придёт к неутешительному итогу, что чувствовать себя херово под Пирокинезиса у неё входит в нездоровую привычку, как и без него, приедается со временем и не уходит из тела, несмотря на двести попыток переключиться.       Или просто выгорание.       Или просто реально стоит найти кого-то, переспать и уйти утром, вычеркнув человека из головы после хорошего, возможно, оргазма.       Это же ничего страшного, да? Планета не взорвётся, а её не расплющит, но будто так и есть.       Может, дело не в потугах заработать по-быстрому и отвращении к себе после бросания этого грязного ремесла, в нежелании организма быстро переключаться между кнутом и пряником и общей усталостью. Может, дело в самом человеке и его восприятии мира: видеть его в скучно серых тонах, когда для кого-то он яркий, наполненный красками и мечтами.       Будто Чуя себя не корит за этот горький опыт, как и за те свои последние отношения, где она — жертва обстоятельств, а не животное, не заслуживающее больше ничего хорошего, кроме насилия и ненависти, словно нормально выплёскивать на ней всю свою злость и использовать в качестве груши для битья и оскорблений.       Будто она не самая обычная девчонка, лишь желающая любить и быть любимой, а не пропускать через себя каждое отпечатанное до сих пор на подкорке гневное, яростное обзывательство, чтобы на свой счёт принято было, вбито в рёбра под сердцем и не забыто.       А потом случается драка под сдавшими нервами и переполненной чащей терпения: три сломанных пальца, привод в полицию с последующим разбирательством и перерыв от музыки, пока не заживёт, но боевые шрамы остаются на коже напоминаниями в виде боли и тремора.       В свои двадцать три Накахара Чуя может смело похвастаться чуть не пришитой уголовной статьёй, чуть не слитыми видео её интимной жизни с этим ублюдком, гниющим в тюрьме за сбыт и распространение наркотиков, и укоренившимся постулатом «парни для меня только друзья».       Жизнь — это чёртов бумеранг, всегда возвращается и лупит со всей дури, какую принимать не стоит. А такую тварь даже ждать из мест не столь отдалённых не имеет смысла.       Чуя надеется, что сокамерники его ночью прирежут, не ходит носить передачки как верная жена, потому что ничего не должна, кроме как стрясти с него компенсацию за моральный ущерб и трещину в ребре, не отвечает на редкие звонки, давно заблокировав номер. Какой в этом всём смысл? Никакого.       Кроме как с дичайшей головной болью под утро после посиделок тащиться в «Орхидею» на разогрев к Фёдору под трескотню Одасаку и обещания Ивана Гончарова засунуть ей смычок скрипки в задницу и сыграть «Времена года» через анальное отверстие (спасибо за красочные анатомические подробности студенту-медику), если Накахара снова придёт с синяками под глазами и опухшая, на что Чуя ему напоминает о зачётной неделе и сдерживает себя от рукоприкладства. Оттаскать бы за длинную серебристо-пепельную шевелюру да приложить о барную стойку носом и смотреть, как из разбитых ноздрей будет сочиться кровь красивым узором по обшарпанному дереву.       Вот только один паренёк, наблюдающий каждый концерт из самого дальнего угла зала, чьи волосы окрашены в серенево-белый сплит с обеих сторон, весь такой изящный и тонкий, как бальник или фигурист, вряд ли оценит драку, где победитель давно очевиден. Да и как-то не хочется Чуе втаптывать себя в ещё большую грязь перед этим иностранцем, Сигмой, в чьих глазах она наверное и так как с помойки выглядит. И не хватало выставить себя грубиянкой, решающей конфликты только руганью и дракой.       А так хочется, как в лишённом невзгод детстве, радоваться тому же солнцу по утрам, сквозь плотные шторы щекочущее лучиками лицо, добавляя сейчас тысячу очков к головной боли и новое ругательство с искусанных губ.       Тем же пыльным серым лужам с разводами бензина на поверхности, где утопиться — вариант идеальный и не такой дерьмовый по шкале от одного до бесконечности в сторону минуса на сверхзвуковой, если бы Одасаку, кому этот бар принадлежит, не обещал доплачивать больше после концертов за сверхурочные, всё ещё собирающих публику после долгого перерыва «Мёртвых душ», и по ощущениям, будто не на сто двадцать один день старше стала, а на сразу лет двадцать, но пока без седины в волосах.       Рыжей дряни не идёт серебро. Только золото да бриллианты.       Время никого не жалеет. Только добавляет проблем. Не лечит — калечит с садистской улыбкой и режет скальпелем хирургическим без анестезии. И давно пора бы привыкнуть к размеренному ходу стрелок напольных, ещё времён прапрабабки, часов с на ладан дышащей кукушкой, когда-нибудь испустившей свой предсмертный возглас, если бы не одно жирное «но», берущее начало большинства проблем существования.       И это «но» послать на три буквы хочется сильнее, чем проспать все выходные с целью восполнить недостаток сна за все двадцать три года жизни в социуме и переездах из одной страны в другую. Хватит.       Осаму Дазай.       И это полный пиздец.       То самое «но», кого игнорировать или вычеркнуть из своей жизни Чуя предпочитает также, как бессмысленные ссоры соседей за картонными стенками, всегда заканчивающихся воплями примирения, в показушности которых смысла не больше, чем в ремейках культовых кинокартин всех времён. Она всё ещё не простит Таиланд за «Цветочки после ягодок» и дурацкую актёрскую игру и глупую концовку, однако речь ведь не об этом.       В Осаму, в этой японке, непонятно как здесь очутившейся, видимо, есть какой-то дурацкий смысл, но зато нет логики и инстинкта самосохранения, раз постоянно мозолит глаза, щурит свои под длинными ресницами карие бесстыжие болота, в уголках которых подводка чёрная с розовыми тенями всегда нарисована криво, будто за пять минут намалёвана под градусом трясущимися руками, всегда скрытых под слоями бинтов, волосы каштановые в каре растрёпаны, напоминая заброшенное птицей гнездо, а под кожаными шортами бёдра слишком худые в рыболовной сетке уродливых колготок.       С кого она их сняла? С покойника или бомжа? Или это стиль такой отвратный?       Чуя даже думать об этом не хочет. Накахара по-прежнему не понимает, зачем в их уже сформированной группе эта дылда, из-за какой приходится теперь быть самой низкой гитаристкой, вокалисткой и не единственной девушкой в том числе. Будто одной Накахары на струнных мало, так Одасаку и притащил свою то ли кузину, то ли сестру, то ли из реки вытащил грязную голодную бомжиху и привёл в человеческий вид.       Вообще неинтересно, какого хрена им бас-гитара спустя три года вполне нормального, размеренного существования.       Чуя всё же отлупит Одасаку, но пока может только кидать разгневанные взгляды и выливать ему на голову бутылку с водой, просто потому что у этого ублюдка ума хватает шутить и радоваться жизни, пока в её душе творится бедлам и беззаконие.       Какие же парни порой скоты. Никакого сочувствия к ближнему.       Накахара видела — Накахара знает, сколько на бледной, нетронутой загаром коже Осаму родинок да шрамов от актов селфхарма и неудачных попыток отправиться в мир иной. Примерно сотня, каждые из которых соединяется в разные созвездия на полотне стройного тела той, кто на потрёпанную в драке с сородичами ворону больше похожа, чем на человека, только без клюва и крыльев, какие всегда подделать и приделать можно, но это уже ненужные никому фантазии.       Осаму Дазай. Невозможная. Громкая. Язвительная и просто блядь, от какой взгляд отвести почему-то не получается.       Потому что человек интересный, да. Песни, вон, тоже пишет, о чём сообщает и открыто на Чую глазеет, приподняв уголки искусанных губ, покрытых винной помадой, будто нарочно выводит на эмоции начинающую закипать рыжую гитаристку.       Такой интересный, ага, чертовски, что только связать, рот заткнуть кляпом и трахать, — несётся в голове с бешеной скоростью наблюдавшей за знакомством парней с Осаму Чуей, внутри которой странная помесь чувств, балансирующих от визуального оргазма, дёргающегося от показушности глаза и натянутой тетивы в левом подреберье с пропустившим удар сердцем, и сжатые ладони в кулаки от прерванной репетиции в тот момент, когда только-только начало что-то получаться, и внезапное желание рухнуть в ноги этой наглой особы.       Такой прекрасной особы, к слову, что бери и рисуй на чём угодно; хоть на холсте всеми красками мира, хоть на её теле засосами и укусами — они останутся напоминанием о чувственности, какая пылает где-то внутри и разжигает пожары в душе, и что-то после этого в жизни переворачивается с ног на голову и несётся по встречке на скорости далеко за двести в час.       У Осаму хорошо подвешен язык, как и не затыкающийся болтливый рот, выдающий чепуху, и громкий заливистый смех, как у гиены. Слышно и на втором этаже клуба, и в подсобке, и в туалете, где Чую выворачивает наизнанку от чудо-коктейля Одасаку, какого всё ещё хочется придушить вместе с этой новенькой. Два сапога пара. Придурочные. Или просто выставить их за порог и заставить этой горько-соленой зелёной жижей давиться, чтобы все муки вкусовые рецепторы почувствовали в полной мере.       У Дазай и подход находится ко всем людям разной степени вредности, раз как-то въедается в подкорку Чуи парой фраз и лёгким прикосновением к локтю. Током прошибает мгновенно, мурашки скручиваются в змей и стекают вдоль позвонков в поясничные ямки, а эта сука только радуется — чует, какой эффект оказывает, улыбку с ямочкой тянет сильнее и жмётся ближе, нагло вторгаясь в личное пространство и вышибая кислород из прокуренных лёгких не столько соприкосновением бёдер к бёдрам с просунутым коленом между ног, сколько горячим шёпотом на ухо.       — Ты чертовски соблазнительна, Чу-у-я, — мягким укусом по мочке уха, шёпот Осаму кажется дезориентированной Накахаре вулканической лавой, а руки на рёбрах царапают аккуратными короткими ногтями сквозь одежду под сердцем, как назло удар пропустившим и забившемся в глотке.— Как насчёт потрахаться, а? В туалете клуба, как рок-звезды обычно делают на перерывах. Как на это смотришь?       В высоком разрешении, сука.       И возмутиться бы на такую наглость, оттолкнуть с логичным «какого хрена, собственно, ты несёшь, мумия?» и игнорировать Осаму на репетициях и дальше, как всегда, общаясь только по работе, но не получается.       В эту игру могут играть и двое, а Чуя себя не на помойке нашла.       — Выебать тебя в кабинке туалета на обоссаном и хрен знает чем испачканном полу предлагаешь, мумия? — Накахара еде сдерживает себя от того, чтобы не вдарить ей промеж глаз и не заткнуть этот болтливый рот. Желательно губами. — Настолько себя не уважаешь, что готова переспать с первым попавшимся человеком, и плевать, что будет потом? Или ты просто извращенка с ебанутыми фетишами, раз так сильно хочешь сдохнуть?       Возможно, это звучит грубо, но Осаму лишь улыбается чуть шире, только вот в глазах её на долю секунд замечается грусть, тут же ловко замаскированная под чёртиков. Ну и дура лицемерная, кого обмануть пытается, если слова Накахары тоже задевают за остатки живого существа внутри.       После этого приходится разойтись и приступить к репетиции, словно и не было этого странного диалога. А Осаму, будто провоцируя, напевает вместо «Опиума для никого» от Агаты Кристи, разминочного трека, но тяжёлого в исполнении, какая она обдолбанная и что хочет станцевать на крыше угнанной полицейской машины и в конце потрахаться как рок-звезда. На чистом идеальном английском без акцента, с рычащим тембром и интонацией.       Так вот к чему был весь этот глупый диалог. А ей-то казалось…       Чуя потому и злится чаще обычного, из себя выходит мгновенно, срываясь то на Николая, чихнувшего слишком громко из-за аллергии на пыль, то на Фёдора, случайно попавшего барабанной палочкой по плечу вместо установки. Даже Гончарову и Сигме, притащившему Ивану поесть, достаётся, — ломает её с чувством, ломает конкретно и сбивает с ног волной.       Правда, с той лишь разницей, что в этот раз доверия больше, какой бы Осаму не казалась искусственной за всеми масками и притворством, перед ней прекрасные изгибы женского тела, и этого достаточно. Удивительно даже, что не кинулась справки наводить и не узнавать всю подноготную о студентке с экономического. Сердце пропускает пять ударов подряд и сбивается с ритма в моменте сосредоточенности на блядских шейных позвонках и вытатуированной там орхидее, касаться губами которой желание растёт и не глушится под аперолем. Хоть что-то Ода Сакуноске может делать нормально и без тошноты.       Коля как-то предлагает развеяться, сильно не заморачиваться и послать проблемы к чёрту, а Чуя соглашается из принципа послать не только проблемы, но и саму Осаму — источник мокрых снов, перебивших кошмары с участием бывшего, — далеко на хуй, но в клуб всё равно выбирается вместе с парнями как тусовщик, ещё от бытовухи не откинувшийся.       Естественно, Осаму увязывается следом. Куда же без неё, — думается Накахаре, пока наблюдает, за стойкой сидя напротив бессменного Одасаку, как в бас-гитаристку попадает Кровавая Мэри, разбавляется сакурой и Голубой лагуной, как убивающее печень комбо. Однако той, видимо, всё равно, что будет шатать, как камыш на ветру, к концу вечера, а организм спасибо не скажет за такие эксперименты со всем, что горит и пенится.       Видимо, тоже пытается в алкогольных парах найти источник длительного удовольствия, а не кратковременного, и уже по привычке вливает в себя всё и сразу.       Не то, чтобы волнение сильное за эту мумию, но оставить её одну в таком состоянии не позволяют остатки совести, ещё не пропитой до конца.       И у Осаму, на самом деле, глаза не карие, а ореховые, золотистые. И носит она рваньё не потому что дралась с бомжами за кусок тряпки, что та зовёт футболкой с затёршимся принтом, — так нравится и так проще пропускать сквозь себя написанные в порыве вдохновения тексты, ассоциируя себя со сценой.       И она немногим младше — на два месяца, но уже за плечами медицинская карта толщиной с обе руки, прописка в кабинете мозгоправа и стояние на учёте, опыт лежания в психиатрической клинике и глубокое разочарование: в самой себе, неидеальной дочери для отца, старающегося всеми силами вытащить из дерьма скатившуюся по наклонной Дазай в омут алкоголя, рок-музыки и внимания дам; в мужчинах, с кем не залаживается давно только потому, что с прицепом в виде тараканов в голове и маниакально-депрессивных эпизодов; да и в людях, видя ледяное безразличие, бьющее по сердцу отбойным молотком.       В свои двадцать три у Осаму Дазай семнадцать попыток суицида, отвратительные отношения с матерью, что ненавидит дочь за одно лишь существование, и частичные признаки биполярного расстройства. Чуя на такие откровения лишь ближе пододвигается, вслушиваясь в каждое слово и плечами касаясь чужого до исходящего от неё жара.       И своей бисексуальности Осаму от неё не скрывает, говоря об этом прямо. Но в приоритете — женщины, независимые, яркие, взрывные, желательно быстро закипающие, грубые и старше на два месяца, но ростом до плеча достающие, играющие на гитаре, чьи волосы похожи на языки пламени, а язык остёр настолько, что хочется рот заткнуть.       Желательно, по возможности, та, кому не всё равно, как бы колючки не выставляла и позволяла жаться к тёплому боку и вдыхать свежесть стирального порошка и недавно выкуренных Мальборо, сконцентрированных в острых ключицах, по каким кончиком языка Осаму ведёт к основанию шеи и осторожно прикусывает нежную кожу, краем глаза глядя на застывшую статуей Чую, кого разрывает на звёздную пыль под аперолем и новой формой зависимости из одного лишь имени.       Осаму.       Осаму-Осаму-Осаму.       Тонкие пальцы с потрескавшимся маникюром стискивают её до боли и щемящей под языком нежности, что подобна лезвию и химии вокруг в сине-фиолетовом неоне и танцующих пьяных тел.       Чуя даже позволяет держать себя за талию, и Осаму, покачиваясь, ведёт в этом танце, точнее, в простом шатании туда-сюда под басящий трек из огромных колонок.       И эта разница в росте на целую голову не ощущается такой бесячей, а будто бы правильной.       Дазай в этот момент сжимает Чую крепко, коснувшись виска губами, носом тычется в скулу для удобства, немного дрожа, — кажется, ломка и у неё, алкогольный дурман и вот-вот брызнувшие из глаз слёзы из-за своего откровения той, кто, как кажется, её не переносит, но почему-то касается неуверенно-нежно, соль со щёк слизывает кончиком языка и выглядит как та самая влажная мечта девочки-подростка о сильной партнёрше.       Но никакая Чуя не сильная, нет.       Сильный человек научится доверять людям, даже если на душе херово на сто из десяти.       У сильной личности, в понимании Чуи, в приоритете она сама, внутреннее «Я» и своя жизнь, а не ёкнувшее сердце, снова пропустившее ударов пять только от вида чужих слёз и подталкивающее делать то, из-за чего будет либо плохо и больно, либо слишком хорошо — третьего не дано.       Чуя стискивает тазовые косточки пальцами до шипения, поднимается на носочки и к её губам жмётся, языком в рот толкнувшись на пробу, будто боясь быть посланной по известному маршруту, но у Осаму иное мнение и растущая уверенность с разгорающейся надеждой ни за что не отпускать Чую ни сейчас, ни потом.       Ведь только целуясь посреди разношерстной не менее пьяной толпы, сжимая тонкую талию до хруста, можно ощутить стекающий сладкий тягучий жар по внутренней стороне бёдер, куда пальцы скользят без зазрения совести и дразнят сквозь бельё, наплевав на весь мир вокруг.       Чуя рычит и из вредности кусается — ей рост позволяет оставить на шее Дазай засос и не сожалеть о сделанном.       Только так стоны с губ в губы срываются, когда Осаму, выцеловывая и покусывая тонкую бледную шею до появления там наутро характерных отметин (мстит и отыгрывается за все грубости), в моменте заталкивает Чую в кабинку того самого блядского туалета и вжимает в стену, не беспокоясь об антисанитарии и что это общественное место — плевать по всем пунктам.       В моменте, когда перед кружащейся от алкоголя и гудящей головы от громкой музыки Осаму становится на колени и смотрит так, будто перед ней не уставшая гитаристка с проблемами с доверием, с выпирающими рёбрами, по которым пальцы скользят выше и стискивают грудь, лаская подушечками пальцев камушки пирсинга сосков сквозь ткань кружевного топа, а самое прекрасное создание Вселенной, что обрубает тонкие ниточки спокойствия внутри и топит в океане чувств.       Чувств слишком много, каждое из которых наслаивается друг на друга, пока Осаму поцелуями кусачими покрывает внутреннюю сторону бедра и всё же избавляет Чую от таких лишних сейчас шорт и видит натянувшуюся нитку смазки от ластовицы белья к влажным половым губам.       Дазай от одного лишь вида возбуждается сильнее и дуреет, без раздумий вжавшись лицом меж призывно раздвинутых бёдер.       Это всё чувства, чёрт возьми.       Будь на то воля, она бы не отлипала от Чуи часами, а то и сутками, пока ей это позволено, и доводила до предела и стонов, граничащих с криками Накахары, чьи пальцы настойчивее зарываются в короткие пряди на затылке и тянут, вынуждая Осаму резче работать языком, щелкающим по капюшону клитора, вжимая её лицом в хлюпающую вульву.       Ощущений слишком много, одно сильнее другого, и они наслаиваются друг на друга с каждым касанием, проникают в клеточки белыми ленточками и возводятся в чистейший абсолют, стоит Осаму заменить язык, старательно выводивший узоры на клиторе, на пальцы, дрожащие внутри каждые толчков пять под сдавленные крики Чуи, собирающей себя по кускам и разваливающейся на части.       Потому что пальцы Осаму действительно ловкие, и умелый рот такой на самом деле, находящий подход к каждому человеку разной степени вредности.       Потому что она сама трясётся, не отрывая взгляда от плывущей от оргазменной неги Чуи, заботливо выцеловывает внутреннюю сторону узких бёдер и всё же кусает вокруг родинки ближе к колену, оставляя свой отпечаток на теле откладывая в памяти идею фикс повторить это как-нибудь ещё раз.       Потому что Чуя, кажется, не против тоже и в отместку оставляет засос около татуировки орхидеи, тут же принимаясь зализывать свои проделки под тихое фырканье в плечо.       Их поймут. Обязательно поймут, вбросят пару шуток, но примут такими. И в этом есть своя прелесть.