Гарри Игоревич Поттер

Первое сентября было солнечным, что для Англии означало либо чудо, либо ошибку в расписании погоды. Игорь вёл машину молча. Это было нормально — Игорь всегда молчал за рулём, потому что считал разговоры за рулём отвлекающим фактором, а отвлекающие факторы убивают. Гарри сидел на пассажирском сиденье и смотрел в окно. Чемодан — в багажнике. Букля — на заднем сиденье, в клетке, с видом пассажира бизнес-класса, которого по ошибке посадили в эконом. За месяц, прошедший с Косого переулка, Букля освоилась в доме с уверенностью оккупационных войск. Она заняла спинку кресла в гостиной (лучшая позиция — обзор на всю комнату), разработала систему требовательного уханья для выражения недовольства (одно ухание — «корми», два — «открой окно», три подряд — «этот дом ниже моего достоинства») и дважды нагадила на газету Игоря. После второго раза Игорь молча посмотрел на сову. Сова молча посмотрела на Игоря. Это была битва характеров, достойная лучших дипломатических конфликтов двадцатого века. Букля отвела взгляд первой. Игорь выиграл. Но газету с тех пор клал в ящик. Кингс-Кросс. Игорь припарковался в двух кварталах от вокзала. Не на парковке — там камеры. Не у входа — слишком заметно. — Платформа девять и три четверти, — сказал Игорь, не глядя. — Между девятой и десятой. Барьер выглядит как обычная стена. Идёшь прямо, не останавливаешься, не замедляешься. — И если это не магический барьер, а обычная стена? — Тогда у тебя будет сломан нос. Но это не стена. — Обнадёживает. Игорь заглушил мотор. Повернулся. Они смотрели друг на друга. Десять лет — от младенца на крыльце до мальчика с зелёными глазами, который сидел прямо, говорил на четырёх языках и носил в кармане складной нож с гравировкой «Думай головой». — Пиши каждую неделю, — сказал Игорь. — Есть. — Не раскрывайся раньше времени. — Знаю. — Если станет опасно — не геройствуй. Беги. — А если бежать некуда? — Тогда бей первым. Пауза. — И ешь нормально. Не только сладкое. — Игорь. — Кашу там, скорее всего, не варят. Но овсянка — это почти каша. Ешь овсянку. — Игорь. — Что? Гарри протянул руку. Игорь пожал. Крепко, коротко, как равному. — Спасибо, папа — сказал Гарри. — Не за что. Иди. — Мозг Игоря остановился. — Что? Гарри вышел, достал чемодан, поставил клетку с Буклей на тележку и покатил к вокзалу. У входа обернулся. Машина стояла на месте. Игорь смотрел через лобовое стекло. Не махал. Просто — смотрел. Сердце билось сильнее, чем обычно. Гарри улыбнулся. — Удачи, сын... — Машина скрылась через минуту.

***

Вокзал Кингс-Кросс был огромным, шумным и абсолютно равнодушным к одиннадцатилетнему мальчику с полярной совой. Лондонцы видели и не такое. Одна женщина покосилась на Буклю, но тут же вернулась к телефону — в Лондоне каждый занят своим безумием и не лезет в чужое. Платформа девять. Платформа десять. Между ними — стена. Кирпичная, старая, совершенно обычная. Гарри остановился. Не потому что сомневался — а потому что оценивал. Стена. Кирпич. Если это иллюзия — пройду. Если нет — перелом носа, возможно, сотрясение. Вероятность иллюзии — высокая. Игорь не стал бы отправлять меня в стену без проверки. Наверное. Впрочем, можно было не гадать: справа, метрах в десяти, стояла полная рыжая женщина в окружении целого выводка рыжих детей. Она говорила громко: — Так, ну-ка, какая платформа? — Девять и три четверти! — пропищала маленькая рыжая девочка, цепляясь за её руку. — Мам, а можно я тоже поеду? — Ты ещё маленькая, Джинни. В следующем году. Гарри наблюдал, как два рыжих близнеца — одинаковые, как две пули из одной обоймы — разбежались и исчезли в стене. Просто растворились, как будто кирпич был жидким. Значит, работает. Гарри подождал ещё секунду, набрал воздуха, взялся за тележку и пошёл. Ощущение было, как будто нырнул в тёплую воду — секунда сопротивления, а потом всё. Ты на другой стороне. Платформа девять и три четверти ударила по всем органам чувств одновременно. Алый паровоз — «Хогвартс-экспресс» — огромный, блестящий, дышащий паром, как живое существо. Толпы людей в мантиях. Совы, коты, жабы — вся фауна, перечисленная в письме. Дети с чемоданами и без, родители, слёзы, объятия, крики: «Не забудь написать!», «Где твоя жаба?!», «Фред, если ты ещё раз заколдуешь брату чемодан — я напишу Дамблдору лично!» Гарри стоял и впитывал. Вот оно. Не из рассказов Игоря, не из книг — настоящий магический мир, шумный, хаотичный и абсолютно, безнадёжно живой. Ладно. Работаем. Маска — на место. Улыбка — мягкая, чуть растерянная, маска номер один: «обычный мальчик, немного ошеломлён, всё впервые, ничего не понимаю, помогите». Плечи — чуть ссутулить (Игорь бы убил, но Игоря здесь нет). Глаза — широко. Шаг — неуверенный. Он потащил тележку к вагону, старательно озираясь с видом потерянного щенка. Свободное купе нашлось в конце состава. Гарри затащил чемодан, поставил клетку с Буклей на полку (Букля ухнула: наконец-то) и сел у окна. Поезд тронулся. Платформа поплыла назад. Рыжая женщина махала, маленькая рыжая девочка бежала за поездом. Где-то за платформой, в двух кварталах от вокзала, стояла машина, в которой сидел бывший капитан ГРУ и, вероятно, читал газету. Или не читал. Гарри отвернулся от окна. Первый этап — контакты. Задача: найти потенциальных союзников. Критерии: лояльность, полезность, отсутствие связей с Дамблдором. Метод: естественное общение. Не форсировать. Дверь купе открылась. На пороге стоял рыжий мальчик — веснушчатый, длинноносый, в свитере, который видел лучшие дни где-то в середине семидесятых. Он выглядел так, будто извинялся за своё существование. — Тут свободно? — спросил он. — Везде занято. — Конечно, — Гарри кивнул на сиденье напротив. — Садись. Мальчик плюхнулся, вытянул ноги и выдохнул с облегчением человека, закончившего марш-бросок. — Я Рон. Рон Уизли. Уизли. Чистокровная семья. Бедные. Многодетные. Отец — Артур, работает в Министерстве, Отдел злоупотребления маггловскими предметами. Прозвище в определённых кругах — «предатели крови». Лояльны Дамблдору. Шестеро детей — нет, семеро. Вся семья — Гриффиндор. — Гарри, — сказал Гарри. — Гарри Поттер. Реакция была предсказуема. Глаза Рона расширились до размеров, при которых они, по идее, должны были выпасть. — Гарри Поттер? Серьёзно? У тебя правда... ну... — он неопределённо ткнул пальцем в сторону лба. — Шрам? Да, — Гарри приподнял чёлку. — Обалдеть, — выдохнул Рон с искренностью, которую невозможно подделать. И вот тут Гарри сделал то, чего не планировал: он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Не маской номер один и не тактической вежливостью, а просто — улыбнулся. Потому что Рон Уизли, при всей его нескладности и ободранном свитере, был настоящим. У него всё было на лице: удивление, восторг, лёгкая зависть, смущение от собственного восторга. Никакого второго дна. Никакой игры. Игорь учил: «Люди, которые не умеют врать — это или дураки, или самые ценные союзники. Разница — в уме.» — А у тебя правда огромная семья? — спросил Гарри, подбрасывая простую тему, как наживку. Рона прорвало. Через двадцать минут Гарри знал: пять старших братьев (Билл — в Египте, Чарли — с драконами, Перси — зануда, близнецы Фред и Джордж — террористы, но любимые), младшая сестра Джинни, мама — добрая, но страшная, папа — помешан на маггловских штуках, крыса Короста — бесполезная, и вообще быть самым младшим из братьев — это катастрофа, потому что всё уже кем-то сделано до тебя. — У Билла были лучшие оценки, Чарли был лучшим ловцом, Перси — староста, близнецы — ну, они просто близнецы, их все любят. А я — просто Рон. Шестой. Он сказал это легко, но Гарри услышал то, что было под этим: я хочу быть кем-то. Но не знаю, кем. Гарри не стал утешать — это было бы фальшиво. Вместо этого он спросил: — А ты в шахматы играешь? — В шахматы? — Рон моргнул. — Ну... да. Немного. — Немного? — Ладно, я всех дома обыгрываю. Но это же семья, это не считается... — Считается, — сказал Гарри. — У меня с собой нет доски, но если в школе найдётся — сыграем. Рон просиял. Буквально — как будто кто-то внутри него включил свет. — Идёт! Не дурак, отметил Гарри. Не уверен в себе — но не дурак. Хороший тактик ищет тех, кого недооценивают. Рона недооценивают все, включая его самого. Дверь купе снова открылась. На этот раз — без стука. — Простите, вы не видели жабу? Мальчик по имени Невилл потерял жабу. Девочка. Каштановые волосы — много, очень много волос, — и взгляд, от которого хотелось встать по стойке «смирно». Ей было одиннадцать, но она смотрела так, как будто ей тридцать пять и она проводит проверку в подчинённом отделе. — Нет, не видели, — сказал Рон. Девочка не ушла. Она смотрела на палочку, которую Рон держал в руках (он собирался показать Гарри заклинание, которому его научил Фред — «проверенное, честное слово»). — Ты собираешься колдовать? — спросила она. — Я уже попробовала несколько простых заклинаний, и у меня все получились. Никто в моей семье не волшебник, так что для меня это был такой сюрприз, когда пришло письмо, но я, конечно, очень обрадовалась, потому что все говорят, что Хогвартс — лучшая школа магии, и я выучила наизусть все учебники, надеюсь, этого хватит... Она говорила без пауз, без запятых, без возможности вставить слово — как пулемёт, только вместо пуль были предложения. Рон рядом с Гарри медленно стекленел. Гарри слушал. Но слушал не слова — слова были дымовой завесой. Он слушал тон. И тон говорил: я боюсь. Я не из этого мира. Я не знаю правил. Если я буду достаточно умной — может быть, они не заметят, что я не принадлежу здесь. Игорь учил: «Люди, которые говорят слишком много, либо скрывают страх, либо скрывают глупость. Отличить легко: умные говорят много и по делу, глупые — много и ни о чём.» Девочка говорила по делу. — Я Гермиона Грейнджер, — закончила она. — А вы? — Рон Уизли, — буркнул Рон с энтузиазмом человека, которому предложили добавку каши. — Гарри Поттер, — сказал Гарри. Пауза. Гермиона моргнула. Потом ещё раз. Потом: — Гарри Поттер? Я про тебя читала! Ты есть в «Новейшей истории магии», в «Расцвете и падении Тёмных искусств» и в «Великих событиях двадцатого века в волшебном мире». — Я знаю, — сказал Гарри. — Я их тоже читал. Это её остановило. Впервые за всю речь она не знала, что сказать. Мальчик-Который-Выжил, национальный герой и живая легенда, сидел перед ней и сообщал, что прочитал книги о себе. — И... что ты о них думаешь? — спросила она осторожно. — Много неточностей, — сказал Гарри. — В «Новейшей истории» написано, что Волан-де-Морт... — Ты произносишь его имя?! — Рон аж подпрыгнул. — А почему нет? — Потому что... ну... потому что никто не произносит! — Это страх перед именем увеличивает страх перед его обладателем, — сказала Гермиона. — Дамблдор тоже произносит. Гарри посмотрел на неё. Она посмотрела на него. Что-то щёлкнуло — тихо, как предохранитель. Эта девочка, подумал Гарри, не Гриффиндор. Она слишком амбициозна. Слишком расчётлива. Она выучила ВСЕ учебники наизусть не потому, что любит учиться — а потому что знание — это оружие, и она пришла вооружённой до зубов. В честном мире она была бы Слизеринкой. В этом мире — её туда не пустят, потому что она маглорождённая. И она это знает. И компенсирует. — Гермиона, — сказал Гарри. — Хочешь сесть? У нас есть... — он посмотрел на кучу сладостей, которую Рон купил у ведьмы с тележкой, — ...шоколадные лягушки и много тыквенного сока. — О, я не... ладно. Спасибо. Она села. Аккуратно. На край сиденья. Как человек, который привык, что его в любой момент могут попросить уйти. Рон предложил ей лягушку. Она отказалась. Потом согласилась. Потом стала объяснять, как работают чары на карточках. Рон слушал с выражением лёгкого ужаса. Гарри слушал с интересом. Двое, подумал он. Рон — верный, недооценённый, тактик по натуре. Гермиона — умная, амбициозная, одинокая. Оба — полезны. Оба — не опасны. Оба — нуждаются в ком-то, кто их увидит. Я могу быть этим кем-то. Вопрос: хочу ли? Гарри посмотрел, как Рон хохочет над прыгающей лягушкой, а Гермиона пытается сохранить серьёзное лицо и проигрывает. Да. Хочу. Это было не тактическое решение. Это было хуже. Дверь купе открылась в третий раз. Без стука, без «простите», без предисловий. Драко Малфой. Всё тот же задранный подбородок, всё тот же взгляд сверху вниз. За его спиной стояли два мальчика, которых Гарри определил бы как «группа поддержки» или, если быть точным, «мебель». Широкие, тупые, одинаковые — как два шкафа, которым выдали школьную форму. — Говорят, в этом купе Гарри Поттер, — сказал Малфой и посмотрел на Рона с выражением, которое обычно адресуют чему-то на подошве ботинка. — Это, очевидно, ты. — Нет, — сказал Гарри. — Это, очевидно, я. Малфой перевёл взгляд на Гарри. Узнал. Подбородок поднялся на два градуса выше — Гарри даже не думал, что это физически возможно. — Поттер. Мы встречались. У мадам Малкин. — Помню, — кивнул Гарри. — Здравствуй, Драко. Имя по имени. Без фамилии. Как старого знакомого. Это было сознательно — и это сработало: Малфой на секунду растерялся. Он пришёл за конфронтацией, а получил вежливость. Это как замахнуться для удара — и обнаружить, что противник протягивает руку. — Я пришёл предупредить тебя, — сказал Малфой, быстро собравшись. — В магическом мире есть семьи, которые лучше других. Тебе не стоит водиться с кем попало. — Взгляд на Рона. — Я могу помочь тебе разобраться. Рон покраснел. Гермиона поджала губы. Два шкафа за спиной Малфоя синхронно хрустнули костяшками. Гарри улыбнулся. — Спасибо, Драко. Я ценю предложение. Тишина. Рон уставился на Гарри так, будто тот только что заявил, что Земля плоская. Гермиона нахмурилась. Малфой расцвёл. — Я так и знал, что ты разумный... — Но, — продолжил Гарри, — я думаю, что разберусь сам. Мне нравится составлять собственное мнение о людях. Надеюсь, ты не обидишься. Это было сказано так мягко, так вежливо, с такой безупречной улыбкой, что Малфой не мог понять: его только что послали или нет? Технически — нет. Эмоционально — определённо да. Но придраться — не к чему. — Ну... как хочешь, — сказал он, слегка сбитый с толку. — Но ты пожалеешь, Поттер. Некоторые семьи в магическом мире куда лучше других. — Возможно, — сказал Гарри. — Увидимся в школе. Малфой ушёл. Два шкафа ушли за ним. Дверь закрылась. Рон выдохнул. — Ты серьёзно? Ты ему спасибо сказал?! — А что я должен был сказать? — Да что угодно! Он же Малфой! Его отец — Пожиратель Смерти! — Бывший Пожиратель Смерти, — уточнила Гермиона. — Официально — под Империусом. — Ага, и я — Мерлин! Гарри поднял руку — не командным жестом, просто привлекая внимание. — Рон. Если я его сейчас пошлю — он станет врагом. Врагом, у которого богатый отец со связями. Если я буду вежлив — он не будет знать, как ко мне относиться. А неуверенный человек опаснее врага, но безопаснее обиженного. Рон моргнул. — Это... — он помолчал. — Это звучит как-то по-слизерински. — Это звучит разумно, — сказала Гермиона и посмотрела на Гарри с выражением, которое Гарри узнал: переоценка. Она только что пересмотрела свою модель Гарри Поттера с «знаменитый мальчик, наверное, избалованный» на что-то другое. — Игорь говорил: «Не создавай врагов без необходимости», — сказал Гарри. И тут же добавил: — Мой... опекун. Он был... практичным человеком. Слово «был» — прошедшее время. Легенда. Гарри произнёс его легко, как будто не стояло за этим шести лет подготовки. — Прости, — тихо сказала Гермиона. — Всё в порядке, — улыбнулся Гарри. Рон, к его чести, не стал расспрашивать. Вместо этого он сказал: — Ладно. Но если Малфой ещё раз посмотрит на меня так — я ему врежу. — Если он посмотрит на тебя так ещё раз — я подержу твою мантию, — сказал Гарри. Рон ухмыльнулся. Гермиона закатила глаза. Букля ухнула. За окном темнело. Поезд шёл через поля, потом через лес, потом снова через поля. Гермиона ушла переодеваться, вернулась в мантии и с выражением лёгкого разочарования: — Мантии ужасно немодные. — Им тысяча лет, — сказал Рон. — Они и должны быть немодные. Гарри переоделся в мантию. Она была непривычной — длинной, свободной, скрывающей движения. Игорь бы сказал: «Плохая одежда для боя — путается в ногах». Но для маскировки — идеально: в мантии все выглядели одинаково. Блокнот Гарри переложил во внутренний карман. Нож — в правый карман брюк, под мантию. Палочку — в левый рукав, закрепив специальным зажимом, который он сделал сам из канцелярской скрепки и изоленты. Игорь учил: палочка должна быть в руке за секунду, а не на дне сумки. — Подъезжаем, — сказал Рон, глядя в окно. Гарри посмотрел. За деревьями, на фоне тёмного неба, блеснули огни. Много огней. Замок. Хогвартс. Он был огромным. Даже после месяца чтения «Истории Хогвартса», после шести лет рассказов Игоря, после Косого переулка и летающих мётел — даже после всего этого Гарри не был готов. Замок стоял на скале над озером, и он был не просто большим — он был невозможным. Башни уходили в облака. Окна горели тёплым золотым светом. Он выглядел так, будто стоял здесь всегда — до людей, до времени, до всего. — Красиво, — тихо сказала Гермиона. — Охренеть, — тихо сказал Рон. Гарри промолчал. Потому что то, что он чувствовал, не укладывалось ни в маску номер один, ни в тактическую оценку. Это было что-то другое — старше и проще. Что-то, что шептало: ты дома. Он задавил это чувство. Мягко, но твёрдо. Дом — это кухня Игоря, каша и газета. Хогвартс — это операция. Не путать. Не путать. Поезд остановился. Хагрид появился на платформе, как айсберг появляется из тумана — неожиданно, масштабно и с угрозой для навигации. Он был огромен. Игорь был крупным мужчиной, но рядом с Хагридом он выглядел бы как карандаш рядом с дубом. — Первокурсники! Перво-курсники, сюда! — гремел голос, перекрывая шум толпы. Гарри посмотрел на него. Хагрид. Рубеус Хагрид. Полувеликан. Лесник и хранитель ключей Хогвартса. Лоялен Дамблдору — абсолютно, до слепоты. Добрый. Наивный. Опасен физически, неопасен интеллектуально. Именно его Дамблдор послал бы за мной. Хагрид заметил Гарри. Замер. Глаза — маленькие, чёрные, блестящие на огромном лице — наполнились чем-то, что Гарри определил как узнавание. — Гарри? — прогудел он. — Гарри Поттер? — Здравствуйте, — сказал Гарри с вежливой улыбкой. — Я... я Хагрид. Рубеус Хагрид. Я тебя знаю, Гарри. Я тебя... когда ты был маленький... я... — Хагрид замолчал, шмыгнул носом, и на секунду Гарри подумал, что великан сейчас заплачет прямо на платформе. — Ты так вырос. — Спасибо, — сказал Гарри, и это было искренне. Хагрид хотел сказать что-то ещё, но толпа первокурсников уже заполняла платформу, и он переключился на работу — собирать стадо перепуганных одиннадцатилеток и грузить их в лодки. Лодки. Они плыли по чёрному озеру, и Хогвартс рос перед ними — башня за башней, стена за стеной, как сон, который не желает подчиняться законам физики. Рон молчал. Гермиона молчала. Даже Невилл — круглолицый мальчик, нашедший свою жабу (её звали Тревор, и она, судя по выражению морды, мечтала потеряться снова) — перестал всхлипывать. Лодки ткнулись в берег. Первокурсники вылезли — мокрые, восторженные, напуганные. Хогвартс принимал новых студентов. Профессор Макгонагалл ждала их у дверей Большого зала. Высокая, прямая, в изумрудных мантиях и с выражением лица, которое говорило: «Я заместитель директора, преподаю трансфигурацию сорок лет и видела всё. Не пытайтесь меня удивить.» Гарри мысленно присвоил ей категорию: командир. Строгая, но справедливая. Опасна, но предсказуема. Лояльна Дамблдору, но имеет собственный моральный компас. — Добро пожаловать в Хогвартс, — сказала Макгонагалл тоном, в котором «добро пожаловать» звучало как «я за вами слежу». — Через несколько минут вы войдёте в Большой зал и будете распределены по факультетам. Ваш факультет станет вашей семьёй на следующие семь лет. Ваши победы принесут ему баллы. Ваши нарушения — отнимут. Она посмотрела на первокурсников. Первокурсники посмотрели на неё. — Вопросы? Вопросов не было. Даже у Гермионы. Двери Большого зала распахнулись, и Гарри забыл о масках. Потолок. Потолок был небом. Тысячи свечей парили в воздухе. Четыре длинных стола, за которыми сидели сотни студентов. В конце зала — стол преподавателей. И за этим столом, в самом центре, в кресле, похожем на трон, сидел старик. Длинные серебряные волосы. Длинная серебряная борода. Очки-половинки. Мантия — лиловая с золотыми звёздами. И глаза — голубые, яркие, которые смотрели на поток первокурсников с выражением доброго дедушки, который рад видеть внуков. Альбус Дамблдор. Старик с конфетами. Гарри почувствовал, как взгляд Дамблдора нашёл его в толпе — легко, безошибочно, как луч прожектора находит беглеца. Голубые глаза задержались на нём на секунду дольше, чем на остальных. В них мелькнуло что-то — облегчение? Интерес? Расчёт? Гарри улыбнулся — широко, по-мальчишески, с благоговением. Маска номер один: «О боже, это всё настоящее, я так счастлив быть здесь!» Дамблдор улыбнулся в ответ. Игра началась. Макгонагалл поставила перед преподавательским столом табуретку. На табуретке — шляпу. Старую, рваную, грязную шляпу, которая выглядела так, будто пережила все войны, включая те, которые ещё не случились. Шляпа открыла щель у полей — как рот — и запела. Гарри слушал вполуха. Песня была про четыре факультета: Гриффиндор для храбрых, Слизерин для амбициозных, Когтевран для умных, Пуффендуй для... трудолюбивых? Лояльных? Тех, кого не взяли в первые три? Несправедливая система, подумал Гарри. Делить детей в одиннадцать лет по одному качеству — как сортировать патроны по цвету гильзы, игнорируя калибр. Но это была система, в которой ему предстояло работать. А значит — принять и использовать. Макгонагалл развернула свиток. — Когда я назову ваше имя, вы сядете на табурет и наденете шляпу. Эббот Ханна! Ханна Эббот — светлая, розовая, испуганная — села. Шляпа подумала секунду. — ПУФФЕНДУЙ! Стол справа взорвался аплодисментами. Ханна побежала туда с облегчением человека, прошедшего экзамен. Имена шли одно за другим. Гарри ждал. Считал. Наблюдал. Шляпа на одних думала секунду, на других — минуту. Критерии? Что именно она видит? — Грейнджер, Гермиона! Гермиона вскочила, почти побежала к табурету. Шляпа опустилась на голову. Прошла минута. Две. Шляпа шевелила полями, как будто вела спор. — ГРИФФИНДОР! Гермиона выдохнула и пошла к столу. Но Гарри заметил — на долю секунды, перед тем как она улыбнулась — что-то в её глазах. Не радость. Облегчение. Меня взяли. Меня не отвергли. Шляпа колебалась, подумал Гарри. Между чем и чем? — Малфой, Драко! Шляпа коснулась головы Малфоя и немедленно, даже не опустившись полностью: — СЛИЗЕРИН! Малфой ухмыльнулся и пошёл к столу, как победитель на пьедестал. Шкафы — Крэбб и Гойл — отправились следом, с такой же скоростью. Гарри подумал: шляпа не думала ни секунды. Либо Малфой настолько однозначный Слизеринец, либо шляпа и спорить не стала. Больше имён. Больше факультетов. Потом: — Поттер, Гарри! Зал загудел, как потревоженный улей. Шёпот прокатился от стола к столу: «Поттер? Тот самый?» «Мальчик-Который-Выжил!» «Где? Где?» Гарри встал. Спину ровнее. Нет. Спину — чуть ссутулить. Маска. Он должен выглядеть нервным. Он сел на табурет. Макгонагалл опустила Шляпу ему на голову. Темнота. Тишина. А потом — голос. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то думал его мозгом. «Ого,» — сказал голос. «Ого-го.» Добрый вечер, подумал Гарри. «Какая вежливость. Редкость в наши дни. Дайте-ка посмотреть... Ох. Четыре языка. Стрельба. Ножевой бой. Тактическое планирование. План по обману директора школы, расписанный по годам. Вы… вы серьёзно?» Гриффиндор, пожалуйста. «Мистер Поттер. Я ТЫСЯЧЕЛЕТНЯЯ шляпа. Я распределяла Мерлина. Я распределяла Основателей. И за все эти годы я не видела НИЧЕГО подобного тому, что у вас в голове.» Польщён. Гриффиндор. «Вы — Слизеринец. Чистый, идеальный Слизеринец. Салазар плакал бы от счастья.» Салазар ненавидел маглорождённых, а меня воспитал магл. Плакал бы он по другим причинам. Гриффиндор. «Когтевран? С вашим-то умом...» Мне не нужна репутация умного. Мне нужна репутация храброго и немного глупого. Гриффиндор. «Вы хотите, чтобы вас считали ГЛУПЫМ?» Я хочу, чтобы меня недооценивали. Это лучшая защита. Длинная пауза. Шляпа молчала. Гарри чувствовал, как она копается в его воспоминаниях — Игорь, каша, стрельбище, блокнот, ночи над картой Хогвартса. Потом она нашла что-то другое — глубже, тише. Мороженое. Программу о рыбалке. Руку Игоря на голове. «Ешь брокколи». «У вас… доброе сердце, мистер Поттер,» — тихо сказала Шляпа. «Под всеми слоями тактики и масок — доброе сердце. Вы сами об этом не знаете. Или не хотите знать». Гриффиндор. Пожалуйста. «Вы уверены? Абсолютно?» Как в прицеле. «...Вы невыносимы. Удачи вам в вашей безумной игре, мистер Поттер». — ГРИФФИНДОР! — крикнула Шляпа, и зал взорвался. Стол Гриффиндора ревел. Близнецы Уизли скандировали: «Поттер! Поттер!» Перси Уизли важно кивал, как будто лично организовал это распределение. Гермиона хлопала с сияющим лицом. Рон, ещё стоявший в очереди, показал большой палец. Гарри шёл к столу, улыбаясь маской номер один, и краем глаза посмотрел на преподавательский стол. Дамблдор — улыбается. Довольный. Всё по плану. Его плану. Макгонагалл — лёгкая улыбка. Одобрение. Хагрид — аплодирует так, что тарелки звенят. Слёзы на щеках. Квиррелл — улыбается. Шрам не реагирует. Расстояние? Или он контролирует это? И ещё один. Чёрные волосы, чёрные глаза, чёрная мантия. Лицо, как будто вырубленное из камня мастером, который ненавидел свою работу. Он не улыбался. Не хлопал. Он смотрел. Северус Снейп. Зельеварение. Бывший Пожиратель Смерти. Перешёл на сторону Дамблдора. Шпион. Двойной агент. Ненавидел моего отца. По данным Игоря — любил мою мать. Снейп смотрел на Гарри, и в его глазах было что-то, что Гарри не мог определить. Не ненависть — хотя ненависть была. Не боль — хотя боль тоже. Что-то третье. Что-то, что заставило Снейпа смотреть на одиннадцатилетнего мальчика так, как будто он видит привидение. Гарри сел за стол. Буря аплодисментов стихала. Рон был распределён в Гриффиндор (ожидаемо) и плюхнулся рядом с таким облегчением, будто получил помилование. Дамблдор встал. Зал затих. — Прежде чем мы начнём пир, — сказал он, — я хотел бы сказать несколько слов. Вот они: Бред! Чушь! Остаток! Уловка! Благодарю. Он сел. Рон повернулся к Гарри: — Он что, сумасшедший? — Он гениальный, — тихо ответил Гарри. — Почему? — Потому что сейчас весь зал обсуждает его слова вместо того, чтобы обсуждать меня. Он переключил внимание. За четыре слова. Рон уставился на Гарри. — Ты... ты правда так думаешь обо всём? — О чём? — Обо всём. Как будто это всё — шахматная партия. Гарри помолчал. Потом сказал: — Нет. Не обо всём. И потянулся за жареной картошкой, потому что действительно проголодался, и потому что Игорь бы сказал: «Сначала ешь. Потом стратегия». На блюде рядом с картошкой стояла миска с чем-то серым и влажным. Овсянка. Каша — основа. Гарри положил себе две ложки. Рон посмотрел на него как на безумца. Гермиона, сидевшая через два места, сделала вид, что не заметила. Гарри улыбнулся — настоящей улыбкой, третьей за этот день. Первый день. Всё по плану. Под столом, в кармане мантии, лежал блокнот. В блокноте были записи. На первой странице — три правила, написанные детским почерком, давно, когда ему было восемь: 1. Каша — основа. 2. Спину ровнее. 3. Не доверяй старикам с конфетами. Внизу, дописанное сегодня, аккуратным мелким почерком: 4. Игра началась.