Гарри Игоревич Поттер

Всё началось с совы. Не Букли — другой. Большой, министерской, с гербовой печатью на конверте. Она прилетела за завтраком, села перед Дамблдором, и Гарри увидел, как директор прочитал письмо, сложил его, убрал в карман и — на долю секунды — посмотрел в сторону Квиррелла. Квиррелл не смотрел на Дамблдора. Квиррелл смотрел в тарелку. Очень старательно смотрел в тарелку. Человек, который не смотрит — тоже говорит. Он говорит: «Я знаю, что происходит, и не хочу, чтобы вы это заметили.» К обеду весь замок знал: Дамблдор уезжает. Срочный вызов в Министерство. Вернётся завтра. Гарри сидел в гостиной и смотрел в блокнот. На странице было одно слово, написанное крупно, обведённое дважды: «СЕГОДНЯ.» — Это ловушка, — сказала Гермиона. Она сидела напротив, с учебником по Чарам, который не читала уже двадцать минут. — Квиррелл подстроил вызов. Убрал Дамблдора. — Да, — сказал Гарри. — И ты хочешь идти. — Не хочу. Но если не мы — то кто? — Макгонагалл, — сказала Гермиона. — Снейп. Любой взрослый. — Мы попробуем, — сказал Гарри. — Сначала — попробуем. Они пошли к Макгонагалл. Гарри рассказал — коротко, сухо, без эмоций: Философский камень в опасности, Квиррелл попытается украсть его сегодня ночью, Дамблдор — вызван обманом. Макгонагалл посмотрела на него поверх очков. — Мистер Поттер, — сказала она. — Я не знаю, откуда вы узнали о Философском камне, но могу вас заверить: он защищён надёжно. Профессор Дамблдор позаботился об этом лично. — Профессор Дамблдор уехал, — сказал Гарри. — Камень защищён несколькими уровнями защиты, созданными лучшими преподавателями этой школы. Никто не может... — Квиррелл — один из этих преподавателей, — сказал Гарри. — Он знает защиту. Макгонагалл сжала губы. Тонкая линия — как трещина в фарфоре. — Мистер Поттер. Я ценю вашу... бдительность. Но Философский камень в безопасности. А вам пора готовиться к экзаменам. Всего доброго. Дверь закрылась. — Она не поверила, — сказал Рон. — Она поверила, — сказал Гарри. — Но не может действовать. Обвинить коллегу без доказательств — невозможно. Она скована системой. — И что теперь? — Теперь — мы. Подготовка заняла четыре часа. Гарри планировал, как Игорь: методично, по пунктам, с резервными вариантами. Инвентарь: палочки (три), мантия-невидимка, нож, компас Игоря. — Нам нужна музыка, — сказал Гарри. — Пушок засыпает от музыки. — У кого-нибудь есть инструмент? — спросила Гермиона. — У меня есть дудка, — сказал Гарри. — Хагрид подарил на последнем чаепитии. Деревянная, грубая. Я убрал её в сундук. — Ты вообще играешь? — спросил Рон. — Нет. Но мне нужно дуть, а не играть Шопена. Гарри достал дудку из сундука. Подул — звук был ужасный, но это был звук. — Сойдёт, — сказал Гарри. — Не концерт, но сойдёт. Маршрут: гостиная → третий этаж → коридор → дверь → Пушок → люк → неизвестность. Время: после полуночи, когда Филч уходит с третьего этажа (расписание обходов Гарри знал наизусть). Отход: если всё пойдёт не так — назад, через люк, мантия, бег. — План не очень, если есть контакт с противником, — сказал бы Игорь. — Но идти без плана — хуже. — сказал бы Гарри. Игорь бы добавил: «Если идёшь — возвращайся.» Вернусь. Рон посмотрел на него. Потом кивнул. — Ладно. Идём.

***

Полночь. Гостиная Гриффиндора. Они были у портрета, когда голос за спиной сказал: — Вы опять? Невилл. В пижаме, с Тревором, с выражением лица человека, который знает, что не сможет их остановить, но обязан попытаться. — Невилл, — сказал Гарри. — Пожалуйста. Не сейчас. — Вы потеряете ещё баллы. Нас убьют. — Невилл, это важнее баллов. — Я не дам вам выйти! — Невилл встал перед портретом, расставив руки. Тревор квакнул — воинственно, как лягушка, готовая к бою. Невилл дрожал, но стоял. Храбрость, подумал Гарри. Настоящая. Не моя — тренированная, отточенная. Его — чистая. Он боится и всё равно стоит. Против друзей. Потому что думает, что так правильно. — Извини, — сказала Гермиона. Подняла палочку. — Петрификус Тоталус. Невилл застыл. Упал — прямой, как доска. Тревор прыгнул в сторону и спрятался под кресло. — Я ненавижу этот вечер, — сказала Гермиона. — Мы все ненавидим, — сказал Гарри. — Идём.

***

Третий этаж. Запертый коридор. Дверь. Из-под двери доносился звук — низкий, хриплый, ритмичный. Храп. Три головы — три ритма. Пушок спал. Но рядом — другой звук: арфа. Тихая, затухающая мелодия. Ноты тянулись всё медленнее, всё тише — как заводная шкатулка, у которой кончается завод. Кто-то уже включил музыку. Но чары слабеют. Гарри приоткрыл дверь. На полу — арфа. Зачарованная, играла сама — но еле-еле. Струны вибрировали лениво, паузы между нотами становились длиннее. Пушок лежал, свернувшись (насколько это возможно для существа размером с комнату), все три головы — на лапах. Но средняя голова подёргивалась. Левое ухо — дрожало. Ещё минута, максимум две — он проснётся. — Квиррелл уже здесь, — прошептал Гарри. — Он прошёл раньше нас. Арфа гаснет. Дудку — быстро. Гарри поднёс дудку к губам и подул. Звук — грубый, хриплый, ни одной правильной ноты — разнёсся по комнате. Средняя голова Пушка перестала дёргаться. Левое ухо — опустилось. Храп стал ровнее. Работает. Качество неважно — важна непрерывность. — Рон, дуй, — Гарри передал дудку. — Не останавливайся. Ни на секунду. Рон взял дудку и заиграл — если это можно было назвать игрой. Звук напоминал предсмертные хрипы больного слона. Но Пушок спал. Люк — деревянный, с железным кольцом, — был откинут. Под ним — темнота. — Я первый, — сказал Гарри. — Нет, — сказала Гермиона. — Я первый, — повторил Гарри. — Если внизу опасно — я закричу, и вы не прыгаете. Уходите. Возвращаете Макгонагалл, Снейпа, кого угодно. — Гарри... — Это не обсуждается. Он посмотрел вниз. Темнота смотрела в ответ. Игорь бы сказал: «Не прыгай в колодец, не зная глубины.» Игорь бы также сказал: «Иногда — нет выбора.» Гарри прыгнул. Падение было коротким. Приземление — мягким. Слишком мягким. Под ним было что-то — не пол, не подушка. Что-то живое. Влажное, прохладное, движущееся. Лианы. Десятки лиан — толстых, скользких — обвивали ноги, руки, торс. Тянули вниз. Дьявольские силки. — Мягко! — крикнул Гарри наверх. — Прыгайте! Но не двигайтесь! Рон прыгнул. Потом Гермиона. Лианы обвили их мгновенно. — ЧТО ЭТО?! — Рон рванулся — и лианы сжались сильнее. — ОНО МЕНЯ ХВАТАЕТ! — Не двигайся! — крикнула Гермиона. — Это Дьявольские силки! Они сжимаются, если сопротивляться! Нужно расслабиться! — РАССЛАБИТЬСЯ?! МЕНЯ ДУШИТ РАСТЕНИЕ, И ТЫ ГОВОРИШЬ — РАССЛАБИТЬСЯ?! Гарри заставил себя — каждый мускул, каждый рефлекс кричал борись, но он заставил себя обмякнуть. Лианы помедлили. Потом — ослабили хватку. Гарри провалился сквозь них — и упал на каменный пол внизу. Гермиона — следом. Рон — не мог. Рон дёргался, кричал, и лианы сжимались. — Свет! — крикнула Гермиона. — Они боятся света и тепла! — Палочка вверх. — Люмос Солем! Столб белого света ударил в потолок. Силки зашипели — отдёрнулись, как обожжённые — и Рон рухнул вниз, на каменный пол, тяжело дыша. — Расслабиться, — простонал он. — Хорошо, что Гермиона не расслабляется никогда. Следующая комната — огромная, высокая, полная чего-то, что сначала показалось бабочками. Сотни, тысячи — блестящие, порхающие, заполняющие воздух. Не бабочки. Ключи. Крылатые ключи. Дверь на другом конце — заперта. Старый замок. Нужен ключ — старый, серебряный, с помятым крылом. Один из тысяч. На полу — мётлы. Три штуки. Старые, разболтанные. — Нужно поймать нужный ключ, — сказала Гермиона. Гарри посмотрел на облако ключей. Тысячи — одинаковых, блестящих, быстрых. Один — помятый. Один — нужный. Ловец. Он взял метлу. Оттолкнулся. Полёт — даже на плохой метле — был свободой. Тело вспомнило: наклон, баланс, скорость. Мозг отключился — не полностью, но частично. Осталось только зрение, реакция и движение. Ключ — серебряный, старый, с надломленным крылом, — метался у потолка. Быстрый, но не быстрее ловца. Гарри видел его траекторию — паттерн, повторяющийся каждые семь секунд. Влево, вверх, резкий разворот, вниз, вправо. Семь секунд. На четвёртой — он замедляется на развороте. Окно — полсекунды. Гарри разогнался. Один круг — чтобы ключ привык к его присутствию. Второй — чтобы подтвердить паттерн. Третий — бросок. Рука сомкнулась на холодном металле. Крыло дёрнулось, забилось — и замерло. Гарри приземлился. Вставил ключ. Дверь открылась. Шахматы. Огромные, каменные, в полный рост. Белые — на их стороне. Чёрные — на другой. Доска — пол. Фигуры — выше Рона, тяжелее Хагрида. Каменные лица — пустые, безразличные. — Нужно выиграть, чтобы пройти, — сказал Гарри. — Это волшебные шахматы, — сказал Рон. Голос — другой. Не испуганный. Не восторженный. Сосредоточенный. — Побеждённые фигуры — уничтожаются. Это настоящий бой. Рон обошёл доску. Медленно. Глаза — быстрые, считающие. Гарри видел это выражение раньше — когда Рон играл в шахматы в гостиной и переставал быть Роном. Становился кем-то другим. Кем-то, кто видел доску не как набор фигур, а как поле боя. — Гарри — слон, — сказал Рон. — Гермиона — ладья. Я — конь. — Рон, — сказала Гермиона. — Конь... — Я знаю, — сказал Рон. — Я знаю, что делаю. Партия началась. Рон командовал — коротко, точно, без колебаний. Пешка e4. Конь f3. Слон c4. Гарри двигался, куда говорил Рон, и смотрел, как каменные фигуры крушили друг друга. Белая пешка — разбита ударом чёрной ладьи. Осколки — по всей доске. Чёрный слон — уничтожен белым конём. Это были не шахматы. Это была война. Рон играл блестяще. Жертвовал пешки, строил ловушки, заманивал. Чёрный король слабел — потерял ферзя, обе ладьи, большинство пешек. Но позиция требовала ещё одной жертвы. Рон остановился. Посмотрел на доску. Потом — на Гарри. Потом — на Гермиону. — Я делаю ход, — сказал он. — После этого — Гарри, ты берёшь короля. Шах и мат. — Рон, — сказала Гермиона. Она уже поняла. — Рон, нет. — Конь — e3, — сказал Рон. — Чёрная ладья возьмёт меня. Это откроет диагональ. Гарри — d5. Мат. — Рон! — Гермиона, — Рон посмотрел на неё. Спокойно. Ясно. Без страха. — Это шахматы. Иногда конь жертвуется, чтобы выиграл король. Так устроена игра. Гарри смотрел на Рона. На мальчика, который ел овсянку каждое утро, потому что так делал его друг. Который боялся пауков, но не боялся каменной ладьи. Который стоял на шахматной доске и знал, что будет больно, и всё равно делал ход. Храбрость — это не отсутствие страха. Это решение действовать, несмотря на страх. — Рон, — сказал Гарри. — Я... — Не говори ничего сентиментального, — сказал Рон. — Просто выиграй. Он шагнул. Конь — e3. Чёрная ладья повернулась. Медленно, неумолимо, как поезд. Каменная рука поднялась — и ударила. Рон упал. Тяжело, молча, на каменный пол. Не двигался. — РОН! — Гермиона рванулась к нему. — Гермиона, СТОЙ! — крикнул Гарри. — Не сходи с клетки! Партия не закончена! Гермиона замерла. Слёзы текли, но она стояла. На своей клетке. Не двигалась. Гарри сделал шаг. d5. Посмотрел на чёрного короля. — Шах и мат. Король уронил корону. Она покатилась по доске с металлическим звоном. Фигуры расступились. Гермиона бросилась к Рону. Гарри — за ней. Рон дышал. Пульс — есть. Сознание — нет. Удар пришёлся в грудь и плечо — возможно, сломаны рёбра, возможно, ключица. Но дышал. — Он жив, — сказал Гарри. — Без сознания, но жив. — Его нужно в больничное крыло, — Гермиона всхлипнула. — Гарри, я... — Ты останешься с ним, — сказал Гарри. — Вернёшься назад. Отправишь сову Дамблдору — прямо Дамблдору, не Макгонагалл. Если меня не будет через час — иди к Снейпу. — К Снейпу? — Снейп охраняет камень. Он на нашей стороне. Доверься мне. Гермиона посмотрела на него. Лицо — мокрое, глаза — красные, но взгляд — острый. Она не спорила. Она решала. — Час, — сказала она. — Ровно час. Потом — Снейп. И если ты не вернёшься, Гарри Поттер, я... я... — Я вернусь, — сказал Гарри. — Обещай. — Обещаю. Он повернулся и пошёл к следующей двери. Один. Следующая комната — тролль. Горный, огромный, ещё больше того, что был на Хэллоуин. Но он лежал на полу — без сознания, с шишкой на голове размером с тыкву. Квиррелл прошёл здесь. И справился. Конечно, справился — он впустил того тролля на Хэллоуин. Он знает, как с ними обращаться. Гарри обошёл тролля. Осторожно. Не дыша. Пошёл дальше. Следующая — бутылки. Семь штук, в ряд. Пламя — фиолетовое — заблокировало вход и выход. На столе — свиток. Загадка. Логическая. Гарри развернул свиток. Прочитал. Перечитал. Стихотворение — и ключ в словах. Три — яд. Две — вино. Одна — вперёд. Одна — назад. Он решил за три минуты. Игорь тренировал его на логических задачах с семи лет — «мозг — оружие, как и всё остальное». Маленькая бутылка, круглая, чёрная. Вперёд. Глоток. Лёд — внутри, как будто проглотил зиму. Пламя расступилось. Гарри шагнул в последнюю комнату. Зеркало Еиналеж стояло в центре. Перед зеркалом — Квиррелл. Без тюрбана. Гарри остановился. Дверь за спиной — захлопнулась. Фиолетовое пламя отрезало выход. Квиррелл повернулся. Лицо — спокойное, уверенное, без тени заикания. Глаза — холодные. Чужие. Это был не тот Квиррелл, который боялся собственной тени. Это был настоящий. — А, — сказал Квиррелл. — Поттер. Я ждал тебя. — Вы ждали, — сказал Гарри. Голос — спокойный. Маска — на месте. Внутри — штормило, но снаружи — контроль. — Значит, вы знали, что я приду. — Я надеялся, — Квиррелл улыбнулся. — Надеялся с октября. Любопытный мальчик, который смотрит слишком внимательно. Который задаёт вопросы, которые не задают дети. Он наблюдал за мной. Всё это время — не только я наблюдал за ним. Он наблюдал за мной. — Зеркало, — сказал Квиррелл, поворачиваясь к Еиналежу. — Дамблдор. Старый хитрец. Камень внутри зеркала. Я вижу его — вижу, как нахожу его, вижу, как отдаю хозяину. Но не могу достать. Хозяину. — Он здесь, — сказал Гарри. Не вопрос. — Он всегда здесь, — сказал Квиррелл. — Покажи ему... — прошептал голос. Тихий. Сухой. Как шорох змеи по камню. Он шёл не от Квиррелла. Он шёл из-за Квиррелла. С затылка. Квиррелл помедлил. Потом — медленно, как человек, снимающий повязку с раны, — повернулся спиной. На затылке Квиррелла было лицо. Белое. Плоское. Безносое. Глаза — красные, щелевидные, как у змеи. Рот — тонкая линия, которая двигалась, когда он говорил. — Гарри Поттер... — прошептал Волан-де-Морт. — Мы снова встретились. Гарри стоял неподвижно. Шрам горел — не так, как в лесу, не взрывом. Тихо, глубоко, как угли. Боль была — но управляемая. Контроль. Дыхание. Анализ. Противник: Волан-де-Морт. Паразитирует на Квиррелле. Магически — неизвестно. Физически слаб — иначе не использовал Квиррелла как сосуд. Гарри задумался. И не пил бы кровь единорогов. Мой арсенал: палочка первокурсника, нож, и одиннадцать лет жизни. Шансы: близки к нулю. Действие: тянуть время. Узнать максимум. Искать выход. — Видишь, чем я стал? — прошептал голос. — Тень. Дым. Я существую только в чужом теле. Но камень... камень всё изменит. Помоги мне, Гарри. Я знаю, ты умён. Умнее, чем Дамблдор думает. Отдай камень — и я дам тебе всё. Родителей... — Мои родители мертвы, — сказал Гарри. — Ты их убил. — Они не должны были умирать, — прошептал Волан-де-Морт. — Твоя мать... глупая женщина... я дал ей шанс отойти... Что-то сломалось. Не маска. Маска была на месте. Сломалось внутри — то, что Игорь называл «холод»: способность слушать, анализировать, не чувствовать. Гарри почувствовал. Ярость — горячую, красную, живую. Не тактическую. Настоящую. Он назвал маму глупой. Он убил её — и назвал глупой. Голос Игоря — далёкий, еле слышный за яростью: «Эмоции — враг. Эмоции — ловушка. Злость делает тебя предсказуемым.» Нет. Не сейчас. Сейчас — злость делает меня сильнее. — Мальчик, — сказал Квиррелл, — дай мне камень. — Используй мальчика... — прошептал голос. — Заставь его встать перед зеркалом... Квиррелл щёлкнул пальцами. Верёвки — из воздуха — обвили Гарри, прижали руки к бокам. Палочка выпала, застучала по каменному полу. Квиррелл толкнул его к зеркалу. — Смотри, — приказал Квиррелл. — Смотри в зеркало и скажи мне, что видишь. Гарри посмотрел. В зеркале — он сам. Одиннадцать лет. В мантии, с верёвками на руках. За спиной — никого. Ни Квиррелла, ни Волан-де-Морта. Только он. Отражение улыбнулось. Подмигнуло. Полезло в карман — и достало камень. Красный, маленький, сияющий. Положило камень обратно в карман. И Гарри почувствовал — тяжесть. В правом кармане. Настоящую, физическую тяжесть. Камень. Зеркало отдало камень. Мне. Потому что я хочу его найти — но не использовать. — Что ты видишь? — спросил Квиррелл. — Себя, — сказал Гарри. — Я выиграл Кубок по квиддичу. Держу кубок. Красивый. — Он лжёт... — прошептал голос. — Дай мне поговорить с ним... лицом к лицу... — Хозяин, вы недостаточно сильны... — Я достаточно силён... для этого... Квиррелл развернулся. Лицо Волан-де-Морта — прямо перед Гарри. Красные глаза — в зелёные. Расстояние — тридцать сантиметров. Шрам взорвался. Настоящий взрыв — белый, горячий, ослепляющий. Гарри закричал — впервые за вечер, непроизвольно, от боли, которая была больше боли. — Отдай камень, — прошептал Волан-де-Морт. — Нет, — сказал Гарри. Сквозь зубы, сквозь боль, сквозь белый шум в голове. — ВОЗЬМИ КАМЕНЬ! — прорычал Волан-де-Морт. Квиррелл схватил Гарри за горло. И закричал. Не Гарри — Квиррелл. Его руки — на горле Гарри — дымились. Кожа — покрывалась волдырями, чернела, горела. Квиррелл отдёрнул руки, посмотрел на них — они были красными, обожжёнными, как после кислоты. — ЧТО?! — Квиррелл отступил. Верёвки дрогнули. Ослабли. Исчезли — как будто магия, которая их держала, захлебнулась от боли вместе с хозяином. Руки свободны. — Хватай его! ХВАТАЙ! — кричал голос. Квиррелл бросился снова. Руки — на лицо Гарри. Боль — но не у Гарри. У Квиррелла. Его пальцы горели, кожа плавилась, он вопил, но Волан-де-Морт кричал «ДЕРЖИ ЕГО!», и Квиррелл держал. Он не может меня трогать. Мои руки его жгут. Почему? Мама. Защита. Жертва мамы — она в моей крови, в моей коже. Мама. Гарри не думал. Он действовал. Схватил Квиррелла за лицо — обеими руками — и держал. Квиррелл визжал. Кожа под пальцами Гарри — чернела, трескалась, рассыпалась. Волан-де-Морт кричал — нечеловеческим, змеиным криком. Боль в шраме стала невыносимой. Мир поплыл. Потемнел. Гарри держал — руки горели, голова раскалывалась, — но держал. Мама. Мама, помоги. Темнота.

***

Белое. Потолок. Высокий. Знакомый. Больничное крыло. Гарри моргнул. Раз. Два. Мир собрался — медленно, как пазл, кусок за куском. Потолок. Кровать. Белые простыни. Запах — лекарственный, чистый. Солнце — из окна, яркое, тёплое. Жив. Первая мысль — автоматическая, Игоря: статус? Конечности — на месте. Боль — голова, руки. Зрение — нормальное. Дыхание — нормальное. Камень... Гарри дёрнулся. Рука — к карману. — Камень в безопасности, — сказал голос справа. Дамблдор сидел у кровати. В лиловой мантии, со сцепленными пальцами, и выглядел так, будто не спал трое суток, но притворялся, что всё отлично. На тумбочке рядом — палочка Гарри. Аккуратно положенная, параллельно краю. Кто-то подобрал. Кто-то позаботился. А рядом с палочкой — четыре конверта. Нераспечатанные. Почерк Игоря. На первом — ровный, обычный. На втором — крупнее. На третьем — ещё крупнее. На четвёртом — заглавные буквы, и конверт был смят, как будто его сжимали в кулаке перед отправкой. Четыре дня. Четыре письма. Каждое громче предыдущего. Гарри открыл четвёртое. Одна строчка: «ЕСЛИ НЕ ОТВЕТИШЬ ДО ВЕЧЕРА — Я ЕДУ.» — Профессор, — сказал Гарри. Голос — хриплый, сухой. — Квиррелл... — Профессор Квиррелл мёртв, — сказал Дамблдор. Тихо. Без эмоций. — Волан-де-Морт покинул его тело, когда оно перестало быть... пригодным. Квиррелл не выжил. Мёртв. Я убил его. — Гарри, — сказал Дамблдор. — Ты пролежал без сознания три дня. Мистер Уизли и мисс Грейнджер навещали тебя каждый час. Мистер Уизли, к слову, поправляется — два сломанных ребра и ключица, мадам Помфри залечила за вечер. — Камень, — сказал Гарри. — Что с камнем? — Камень уничтожен. Пауза. — Уничтожен? — Мы с Николасом решили, что так будет лучше. Эликсира Жизни хватит, чтобы привести дела в порядок. Потом — Николас и Пернелла умрут. Но для них, по их собственным словам, это — как лечь спать после очень, очень долгого дня. Шестьсот шестьдесят пять лет. Очень долгий день. — Профессор, — сказал Гарри. — Почему Квиррелл не мог меня трогать? Это из-за мамы? Дамблдор посмотрел на него. Долгий взгляд — тот самый, из-под полумесяцев очков, который видел больше, чем говорил. — Твоя мать умерла, защищая тебя. Это — древняя магия. Сильнее любого заклинания. Волан-де-Морт не понимает такой магии — любовь, жертва, — потому что никогда не знал ни того, ни другого. Она живёт в твоей крови, в твоей коже. Квиррелл, в котором жил Волан-де-Морт, не мог коснуться тебя без последствий. Любовь, подумал Гарри. Дамблдор называет это любовью. Игорь назвал бы это «тактическим преимуществом, основанным на самопожертвовании». Но суть — та же. Мама умерла, чтобы я жил. И её смерть — защищает. — Профессор, — сказал Гарри. — Ещё один вопрос. — Я подозреваю, что не один. — Вы знали, что я пойду. Вы хотели, чтобы я пошёл. Дамблдор молчал. Секунду. Две. — Я дал тебе инструменты, — сказал он наконец. — Мантию. Информацию. Возможность. Что ты с ними сделаешь — было твоим выбором. — Это не ответ. — Это лучший ответ, который я могу дать, — сказал Дамблдор. И улыбнулся — той самой улыбкой, тёплой и грустной одновременно. — Ты задаёшь вопросы, которые не задают одиннадцатилетние мальчики, Гарри. — Мне это часто говорят, — сказал Гарри. Он не ответил. Он никогда не отвечает прямо. Но его молчание — это ответ: да. Он знал. Он хотел. Он использовал меня. Вопрос: зачем? Проверка? Тест? Или он знал, что только я могу достать камень из зеркала? Зеркало отдаёт камень тому, кто хочет найти, но не использовать. Дамблдор знал это. Он знал, что Квиррелл не сможет. И знал, что я — смогу. Он поставил меня перед Волан-де-Мортом, потому что я был единственным ключом. Ему одиннадцать лет. Ключу — одиннадцать лет. Я запомню это, профессор. Навсегда.

***

Рон лежал в соседней кровати — в бинтах, с рукой на перевязи и горой шоколадных лягушек на тумбочке. — Живой, — сказал он, увидев Гарри. — Я знал. Я говорил Гермионе — он живой, он обещал. А она — «ты не знаешь, ты не знаешь!» — и плакала. Три дня плакала. Ну, и я тоже. Немного. Чуть-чуть. Из-за рёбер, у меня рёбра болели. — Конечно, — сказал Гарри. — Из-за рёбер. — Именно. Гермиона пришла через час — с книгами, блокнотом, мокрыми глазами и речью, которая начиналась с «ты невозможный, безответственный, самоуверенный» и закончилась тем, что она обняла его так крепко, что Гарри подумал: вот теперь рёбра сломаются у меня. — Час, — сказала она, отпуская. — Ты сказал — час. Прошло три дня, Гарри. Три дня. — Извини, — сказал Гарри. — Я был без сознания. Это затрудняло коммуникацию. Гермиона засмеялась. И заплакала. Одновременно.

***

Прощальный пир. Большой зал. Четыре стола. Зелёные знамёна — Слизерин вёл в борьбе за Кубок. Малфой сидел прямо, с победной улыбкой. Гриффиндор — на последнем месте. Дамблдор встал. — Ещё несколько баллов, — сказал он. — За недавние события. Зал затих. — Мистеру Рональду Уизли — за лучшую шахматную партию, которую Хогвартс видел за последние годы, — пятьдесят баллов. Рон стал цвета свёклы. — Мисс Гермионе Грейнджер — за помощь и самопожертвование — пятьдесят баллов. Гермиона спрятала лицо в ладонях. — Мистеру Гарри Поттеру — за выдающуюся храбрость и присутствие духа — шестьдесят баллов. Гриффиндорский стол взорвался. Крики, хлопки, кто-то опрокинул кубок с тыквенным соком. — Мы вровень со Слизерином! — прошептал кто-то. — И наконец, — сказал Дамблдор, — требуется особая храбрость, чтобы противостоять врагам. Но не меньшая — чтобы противостоять друзьям. Десять баллов — мистеру Невиллу Долгопупсу. Невилл не поверил. Он сидел, открыв рот, белый, как привидение. Дин Томас толкнул его в бок. Шеймус кричал. Невилл — заплакал. Гриффиндор выиграл Кубок. Зал гремел. Зелёные знамёна сменились красными. Малфой выглядел так, будто проглотил лимон размером с квоффл. Гарри сидел за столом и смотрел на Невилла — на мальчика, который три дня назад стоял перед портретом и не давал им уйти, потому что думал, что так правильно. Десять баллов за храбрость. Дамблдор знал. Как всегда — знал. Манипулятор? Да. Но манипулятор, который награждает храбрость — даже маленькую, даже незаметную — это... сложно. Всё — сложно.

***

Хогвартс-экспресс. Платформа 9¾. Июнь. Прощание началось ещё в поезде. — Значит, остаёшься в Хогвартсе? — спросил Рон. Голос — лёгкий, но глаза — нет. — Дамблдор разрешил, — сказал Гарри. — Мне правда некуда. Всё нормально, Рон. Там библиотека, квиддичное поле и каша три раза в день. Я в порядке. — Это ненормально, — сказала Гермиона. — Лето в пустом замке. Один. — Хагрид остаётся. И привидения. Технически я никогда не один. — Это не смешно, Гарри. — Немного смешно. Гермиона посмотрела на него тем взглядом, который означал: я не верю ни одному твоему слову, но понимаю, что ты не скажешь правду, и поэтому не буду давить. Пока. На платформе Рон ушёл к Уизли — огромному, шумному, рыжему клубку людей, которые все говорили одновременно. Миссис Уизли обняла Гарри так, что он почувствовал запах домашней выпечки и чего-то тёплого, чему не было названия. — На следующее лето — к нам, — сказала она. Не вопрос — утверждение. — Спасибо, миссис Уизли. Гермиона обняла его — коротко, крепко, по-деловому. — Я буду писать, — сказала она. — Каждую неделю. — Я знаю. — И ты будешь отвечать. — Буду. — Вовремя. — ...Постараюсь. Она ушла — к родителям, маглам, которые стояли у барьера и смотрели на всё с выражением людей, попавших в очень странный сон. Гарри помахал. Улыбнулся. Подождал, пока рыжие головы Уизли и каштановая макушка Гермионы скроются в толпе. Потом — перестал улыбаться. Он не пошёл обратно к барьеру. Гарри развернулся, пересёк зал ожидания, прошёл мимо газетного киоска, мимо кофейни, свернул к южному выходу — и вышел на улицу. У колонны стоял человек. Высокий, худой, прямой, как столб. Седые виски, стрижка ёжиком, лицо — каменное. В руках — ничего. Никаких плакатов, никаких воздушных шаров. Просто — стоял. Ждал. Но Гарри видел: побелевшие костяшки сжатых кулаков, тени под глазами — тёмные, глубокие, как синяки, — и челюсть, сжатую так, что желваки ходили. Игорь Дмитриевич Волков не спал. Может быть, не спал давно. Гарри остановился. Десять метров. Потом — пять. Потом — два. — Привет, — сказал Гарри. — Привет, — сказал Игорь. Голос — ровный. Как всегда. Пауза. Секунда. Две. Игорь положил руку ему на плечо. Тяжёлую, тёплую. Сжал — коротко, сильно. Как будто проверял: настоящий. Здесь. Целый. — Прикрытие, — сказал Игорь. — Для друзей — остался в Хогвартсе на лето. Дамблдору сказал, что нашлась дальняя родственница по отцовской линии. Троюродная тётка. Согласилась приютить. Игорь приподнял бровь. Одну. На миллиметр. — И он поверил? — Нет, — сказал Гарри. — Что думаешь? — Конечно, нет, — подтвердил Игорь. — Что будем делать? — Ничего. Если бы хотел проверить — проверил бы. Если не проверил — значит, ему удобно не знать. Пока. — Или он уже знает и наблюдает. — Или так. — Или и то, и другое. — С Дамблдором — всегда и то, и другое. Игорь смотрел на него. Секунду. Две. Потом — еле заметно, самым краем губ — почти улыбнулся. — За год ты поумнел. — У меня был хороший учитель. И плохая компания. — Компания — это рыжий и та, с книгами? — Рон и Гермиона. Да. — Расскажешь. — Расскажу. Много. — Едем, — сказал Игорь. — Каша стынет. Они пошли к машине. Букля ухнула из клетки — возмущённо, как всегда при виде Игоря. Игорь посмотрел на сову. Сова посмотрела на Игоря. — Ты, — сказал Игорь сове. — У-ху, — сказала Букля. — Взаимно, — сказал Игорь. Гарри сел в машину. Пристегнулся. Посмотрел в окно — на вокзал Кингс-Кросс, на магловский мир, на людей, которые не знали, что за барьером между платформами девять и десять существует другая реальность. Первый год — закончен. Второй год будет хуже.