Гарри Игоревич Поттер

Новость пришла в понедельник. Игорь читал газету на крыльце, как каждое утро после пробежки. «Дейли Телеграф», маггловская, с фотографиями политиков и прогнозом погоды. Кузьмич дремал на заборе. Букля чистила перья на крыше сарая. Добби полировал дверную ручку с рвением хирурга, готовящегося к операции. Нормальное утро. Игорь перевернул страницу и замер. Фотография. Чёрно-белая, зернистая, тюремная. Мужчина с длинными спутанными волосами, впалыми щеками и глазами, которые смотрели сквозь бумагу так, будто видели читателя лично. Под фотографией, крупным шрифтом: «ОПАСНЫЙ ПРЕСТУПНИК СБЕЖАЛ ИЗ ТЮРЬМЫ СТРОГОГО РЕЖИМА. ВООРУЖЁН. КРАЙНЕ ОПАСЕН. ПРИ ОБНАРУЖЕНИИ ЗВОНИТЬ В ПОЛИЦИЮ.» Игорь прочитал статью. Дочитал. Сложил газету. Положил на колено. Отпил чай из подстаканника. Через десять минут пришла сова. Тощая, казённая, с экземпляром «Ежедневного Пророка», привязанным к лапе. На первой полосе та же фотография, только колдографическая: мужчина моргал и дёргал головой. Заголовок: «СИРИУС БЛЭК СБЕЖАЛ ИЗ АЗКАБАНА. ПЕРВЫЙ ПОБЕГ В ИСТОРИИ. МИНИСТЕРСТВО В ТРЕВОГЕ.» Одна новость. Два мира. Один беглец. Игорь отвязал газету, дал сове монету (сова улетела обиженная, видимо, ожидала больше), и положил Пророк рядом с Телеграфом. Две газеты, две фотографии одного лица. Одинаковые глаза. Одинаковая пустота. Он знал это имя. Из старых файлов, из записей, которые хранил в жестяной коробке на верхней полке шкафа, рядом с запасной гречкой и компасом, который когда-то показывал на Москву. Сириус Блэк. Ближний круг Поттеров. Крёстный отец Гарри. Официально: предатель, убийца, сторонник Волан-де-Морта. Сдал Поттеров, убил Петтигрю и двенадцать маглов, сел в Азкабан пожизненно. Официально. Игорь складывал газеты. Аккуратно, по сгибу, как складывают документы, которые ещё пригодятся. Гарри спустится через пять минут. Увидит. Прочитает. И тогда начнётся. Гарри спустился через три минуты. Раньше обычного. Видимо, услышал сову. Он вошёл на крыльцо, увидел газеты, взял Пророк. Читал стоя, босыми ногами на тёплых досках, и лицо его менялось, как небо перед грозой. Сначала удивление. Потом понимание. Потом злость. Злость Гарри была особенной. Тихой, глубокой, контролируемой снаружи и раскалённой внутри. Игорь видел такую злость у людей, которых тренировали держать лицо. Маска работала, голос оставался ровным, руки лежали спокойно. Но глаза зеленели ярче, как будто магия откликалась на эмоцию и подсвечивала радужку изнутри. — Сириус Блэк, — сказал Гарри. Ровно, чётко, как зачитывают приговор. — Предатель. Сдал моих родителей Волан-де-Морту. Убил Петтигрю. Двенадцать маглов. Азкабан. — Я читал, — сказал Игорь. — Он сбежал. — Я видел. Гарри положил газету на перила. Аккуратно, по сгибу. Привычка Игоря, перенятая на автомате. — Он придёт за мной, — сказал Гарри. Голос спокойный. Лицо спокойное. Глаза, горящие зелёным. — Почему ты так решил? — Он предал моих родителей. Волан-де-Морт пришёл за ними по его наводке. Они погибли. Я выжил. Волан-де-Морт исчез. Если Блэк верен Волан-де-Морту, я незаконченное дело. Логика простая. Игорь отпил чай. Посмотрел на Гарри. Посмотрел на газету. На фотографию человека с пустыми глазами. — У Блэка не было суда, — сказал Игорь. Гарри повернулся. — Что? — Суда. Ни одного заседания. Ни одного допроса. Ни одного протокола. Я проверял. Давно, ещё когда собирал информацию о твоих родителях. Блэк был арестован на месте взрыва и отправлен в Азкабан. Напрямую. Минуя Визенгамот, минуя процедуру, минуя всё. Тишина. Кузьмич на заборе повернул голову, прислушиваясь. Букля на крыше расправила одно крыло. — И что? — сказал Гарри. Голос жёстче. — Может, доказательства были очевидны. Тринадцать трупов на улице, один выживший, который смеётся. Зачем суд? — Суд нужен всегда, — ответил Игорь. — Я видел, как людей убирали таким способом. В моей прежней стране. Арест, камера, тишина. Суд означает вопросы. Вопросы означают ответы. Ответы могут оказаться неудобными. Когда кто-то хочет закрыть дело быстро и навсегда, суд становится помехой. Его убирают. Вместе с вопросами. — Ты говоришь, что он может быть невиновен? — Я говорю, что у него не было суда. Остальное — выводы. Твои, мои, чьи-то ещё. Гарри смотрел на Игоря. Злость внутри кипела, требовала определённости: виновен, враг, цель. Злость хотела простоты. А Игорь подкидывал сложность. Как всегда. — Мои родители мертвы, — сказал Гарри. — Да. — Кто-то их предал. — Да. — И ты говоришь мне не торопиться с выводами. — Я говорю тебе думать. Злость говорит быстро. Голова говорит медленно. Слушай голову. Гарри сел на ступеньку. Поджал колени. Посмотрел на двор, на Кузьмича, на утреннее солнце, которое лежало на траве жёлтыми пятнами. Мирный двор. Мирное утро. И где-то далеко, за сотнями миль, человек с пустыми глазами бежит. Куда? Зачем? — Я хочу, чтобы он был виновен, — сказал Гарри. Тихо. Честно. Игорь посмотрел на него. Долго. Потом кивнул. — Я знаю. Проще. Понятнее. Враг, цель, действие. Но если он невиновен, Гарри, значит, настоящий предатель на свободе. Значит, двенадцать лет человек, который сдал твоих родителей, живёт, дышит и прячется. И это страшнее, чем беглец из тюрьмы. Гарри молчал. Каша в тарелке остывала. — Ешь, — сказал Игорь. — Потом думай. Гарри ел. Думал. Одновременно, как учил Игорь: тело работает, голова свободна. Каша, ложка, рот, жевать. А в голове, фоном, как радио на подоконнике: «у него не было суда». Одна фраза. Зерно, которое ляжет в землю и прорастёт. Когда, вопрос времени. Добби вышел на крыльцо с подносом. Чай, тосты, джем. Увидел газеты, увидел лицо на фотографии, и поднос в его руках задрожал так, что чашки зазвенели. — Сириус Блэк, сэр, — прошептал Добби. — Добби знает это имя. В доме Малфоев говорили. Добби слышал. Страшный человек, сэр. — Все говорят, что страшный, — сказал Гарри. — Кто-нибудь говорил, за что именно? Добби моргнул. Уши повисли. — Добби... Добби не знает, сэр. Добби слышал «предатель» и «Азкабан». Больше Добби не слышал. — Предатель и Азкабан, — повторил Гарри. Он поставил тарелку. Посмотрел на Игоря. — Ты мне расскажешь потом, — сказал Гарри. — Всё, что знаешь из старых файлов. Подробно. — Когда будешь готов слушать головой, а не злостью. — Я готов. — Нет. Ты злишься. Это нормально, это правильно. Злость пройдёт через неделю. Останутся вопросы. Вот тогда поговорим. Гарри сжал челюсть. Хотел спорить. Промолчал. Потому что Игорь, как обычно, был прав. И это, как обычно, раздражало. Сириус Блэк пришёл через четыре дня. Точнее, пришёл чёрный пёс. Но обо всём по порядку. Вечер. Четверг. Жара спала, воздух загустел, как мёд, и пах скошенной травой. Игорь сидел на крыльце с чаем в подстаканнике и газетой. Ежевечерний ритуал. Кузьмич на заборе, Букля на крыше, Добби где-то внутри (судя по звукам, полировал кастрюлю шестой раз за день). Гарри ушёл наверх, в комнату, с блокнотом. Писал Игорю письмо, хотя Игорь сидел этажом ниже. Привычка: мысли ложатся ровнее, когда их записываешь. Игорь учил. Миссис Фигг сидела в кустах бузины через дорогу. В садовых перчатках, с секатором (для маскировки) и биноклем (для работы). Более тринадцати лет одна и та же позиция, одна и та же легенда: «я подстригаю кусты». Кусты давно превратились в произведение топиарного искусства. Соседи считали миссис Фигг увлечённым садоводом. Игорь считал её профессионально деформированной. Вычислил на третий день, позволял присутствовать. Пусть Дамблдор думает, что контролирует ситуацию. Пёс появился со стороны парка. Большой, чёрный, тощий, с рёбрами, проступающими сквозь шерсть, и взглядом, от которого у любого кинолога возникли бы вопросы. Собаки так не смотрят. Собаки смотрят на мир просто, прямо, честно. Этот пёс смотрел с расчётом. Оценивающе. По-человечески. Игорь заметил его краем глаза. Отложил газету. Наблюдал. Пёс шёл по улице, и походка у него была странная. Целенаправленная. Обычные дворняги шныряют: помойка, столб, куст, другой столб. Этот пёс шёл прямо. К дому. К калитке. Как будто знал адрес. Остановился у забора. Поднял морду. Посмотрел на крыльцо, на Игоря, на подстаканник. Потом повернул голову к кустам бузины через дорогу, где миссис Фигг усердно работала секатором и биноклем. Пёс оскалился. То, что у собак обычно выглядит как угроза, у этого пса выглядело как улыбка. Широкая, человеческая, абсолютно безумная. И сказал, громко, ясно, голосом, в котором хрипота двенадцати лет смешалась с мальчишеским весельем: — ФИГГ! ПРИВЕТ! КАК КУСТЫ? Тишина. Секунда. Две. Потом из кустов бузины раздался звук, который обычно сопровождает падение бинокля на каменную дорожку. Грохот. Шуршание. Топот. Миссис Фигг выскочила из кустов с прытью, которую Игорь никогда у неё прежде не наблюдал, и побежала по улице к своему дому. Секатор остался в кустах. Бинокль остался на дорожке. Три кошки, которые лежали рядом с ней и грелись на солнце, разлетелись в стороны, как бильярдные шары после удара. Калитка миссис Фигг хлопнула. Дверь хлопнула. Щёлкнул замок. И ещё один замок. И, кажется, цепочка. Пёс проводил её взглядом с выражением глубокого удовлетворения. Потом повернулся обратно к Игорю. Игорь отпил чай. Поставил подстаканник на перила. Посмотрел на пса. Пёс посмотрел на Игоря. — Красиво, — сказал Игорь. — Ты её раскрыл за три секунды. Пёс сел у калитки. Хвост стучал по асфальту. Потом тело пса начало меняться. Лапы вытянулись, шерсть втянулась, морда сузилась и стала лицом. Превращение заняло секунд пять. На месте пса стоял человек. Высокий, худой до прозрачности, с чёрными волосами до плеч и серыми глазами, в которых безумие мешалось с чем-то, что Игорь определил бы как надежду. Одежда нелепая: рваные маггловские джинсы, куртка, которую он явно снял с чьей-то бельевой верёвки, ботинки разного размера. — Сириус Блэк, — сказал человек. Голос хриплый, ломкий, как у певца, который двенадцать лет молчал. — Крёстный Гарри Поттера. А ты, я так понимаю, Игорь Волков. Человек, который растит моего крестника. Игорь встал. Медленно, спокойно. Оценка шла на автомате: вес, рост, физическое состояние (истощённый, слабый, мышцы атрофированы), оружие (палочка? карман, правый, видна рукоятка), психическое состояние (нестабильное, но вменяемое, глаза фокусируются, речь связная). Опасность: низкая. Намерения: неясны. — Чай будешь? — спросил Игорь. Блэк моргнул. Открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я только что превратился из собаки на твоём крыльце, и ты предлагаешь чай? — У меня есть каша, если голоден. Выглядишь голодным. — Я сбежал из Азкабана. Меня ищет всё Министерство магии и половина маггловской полиции. У меня на счету тринадцать убийств, которых я, к слову, не совершал. И ты предлагаешь кашу. — Я знаю, откуда ты сбежал. Садись. Блэк стоял у калитки и смотрел на Игоря. На мужчину за пятьдесят, с лицом, вырезанным из дерева, с руками, которые держали подстаканник так, как другие люди держат оружие, и с глазами, в которых ледяное спокойствие соседствовало с чем-то тёплым. Теплота пряталась глубоко. Но Сириус Блэк, который двенадцать лет просидел среди дементоров и научился видеть людей насквозь (потому что больше в Азкабане видеть нечего), её разглядел. — Ты серьёзно, — сказал Блэк. — Я всегда серьёзно. Садись. Гарри наверху. Пока я тебя не выслушаю, он тебя не увидит. Это прозвучало как условие. Блэк понял. Кивнул. Вошёл через калитку (Кузьмич на заборе проводил его одним глазом, но клевать не стал, редкое проявление сдержанности). Сел на ступеньку крыльца. Привалился к перилам. Закрыл глаза на секунду, потом открыл, как будто боялся, что мир исчезнет, если моргнёт слишком долго. Игорь ушёл в дом. Вернулся через минуту с тарелкой каши, чаем в подстаканнике (втором, запасном, с затёртой гравировкой) и куском хлеба. Поставил перед Блэком. Сел на своё место. Блэк смотрел на тарелку. На кашу. Рассыпчатую, горячую, с кусочком масла, который таял сверху. Двенадцать лет азкабанской баланды. Двенадцать лет еды, от которой не хотелось жить. А здесь, на крыльце дома в Литтл Уингинге, в семь вечера, незнакомый человек с русским именем поставил перед ним тарелку каши и чай в подстаканнике. Блэк взял ложку. Рука тряслась. Ел. Медленно сначала, потом быстрее, потом ложка заскребла по дну тарелки, и Блэк посмотрел на Игоря с выражением, которое Игорь видел однажды, давно, в другой жизни, у человека, которого вытащили из-под завала через трое суток и дали воды. Игорь молча положил ему вторую порцию. Блэк ел. Молча. Пил чай. Молча. Руки постепенно переставали дрожать. Когда тарелка опустела во второй раз, Игорь сказал: — Рассказывай. И Блэк рассказал. Говорил долго, сбивчиво, перескакивая, возвращаясь. Голос то падал до шёпота, то взлетал, то ломался. Двенадцать лет молчания выходили из него, как вода из прорванной трубы. Он рассказал про Джеймса и Лили. Про Орден Феникса. Про Хранителя Тайны: сначала это должен был быть он, Сириус. Но в последний момент они поменяли. На Питера. На Петтигрю. Маленького, тихого, незаметного Питера, которого никто и никогда не заподозрил бы, потому что Питер выглядел как человек, который боится собственной тени. — Я сам предложил, — сказал Блэк. Голос тихий, севший. — Я сказал Джеймсу: «Сделай Питера. Все будут думать на меня. Обманка. Идеальный блеф.» И Джеймс согласился. И Лили. И Дамблдор. Все согласились, потому что это было логично. Блестяще. Идеально. Он замолчал. Посмотрел на свои руки. Худые, грязные, с обломанными ногтями. — А Питер пошёл к Волан-де-Морту в тот же вечер. Тишина. Кузьмич на заборе. Букля на крыше. Вечерний свет, мягкий, золотой. — Когда я узнал, что Джеймс и Лили мертвы, я поехал за Питером. Нашёл его на улице. Он стоял посреди тротуара и ждал. Ждал меня. Я думал, он в шоке. Подошёл. И тогда Питер закричал на всю улицу: «Это ты их предал, Сириус! Джеймс и Лили! Как ты мог!» И взорвал улицу. Одним заклинанием. Двенадцать маглов. А сам отрезал палец, превратился в крысу и сбежал в канализацию. Оставил меня. Посреди дыры в асфальте, среди трупов, с палочкой в руке. — И ты смеялся, — сказал Игорь. Тихо. Блэк посмотрел на него. — Ты знаешь? — В файле написано: «Арестован на месте. Смеялся.» Люди, которые смеются на месте преступления, либо сумасшедшие, либо поняли что-то, от чего можно только смеяться. Ты понял, что тебя обыграли. Маленький тихий Питер, которого ты считал слабаком, обыграл тебя, Джеймса, Лили и Дамблдора. Одним ходом. И ты засмеялся, потому что плакать было бы слишком просто. Блэк смотрел на Игоря. Долго. Глаза мокрые, серые, огромные. — Кто ты? — спросил он. — Ты сквиб. Откуда ты знаешь, как это работает? — Я видел, как это работает. В другой стране, в другое время, с другими людьми. Предательство выглядит одинаково на всех языках. Блэк молчал. Потом: — Питер жив. Я его видел. В газете. Фотография семьи Уизли в Египте. Рон Уизли, лучший друг Гарри. У него на плече крыса. С девятью пальцами. — Крыса. — Питер — анимаг. Как я. Как Джеймс. Мы научились в школе, все трое. Я превращаюсь в пса. Джеймс превращался в оленя. Питер превращается в крысу. Символично, правда? — Крыса, — повторил Игорь. — У мальчика. В комнате. Двенадцать лет. Рядом с моим Гарри каждый год. — Да, — сказал Блэк. — Поэтому я сбежал. Поэтому я здесь. Питер рядом с Гарри. Каждый день. Каждую ночь. И если Волан-де-Морт вернётся, а он вернётся, Питер побежит к нему. С информацией. С доступом. С ключом к моему крестнику. Игорь смотрел на Блэка. Считал. Факты, вероятности, риски. Глаза собаки, которую двенадцать лет держали в клетке. Собаки лгать не умеют, это правда. Но эта конкретная собака сидела на крыльце, ела кашу трясущимися руками и рассказывала историю, в которой каждая деталь ложилась в картину, которую Игорь собирал четырнадцать лет. Хранитель Тайны. Подмена. Предательство. Инсценировка. Крыса. Крыса с девятью пальцами. — Ты ему веришь? — спросил себя Игорь. И ответил, мысленно, по привычке, голосом, который звучал ровно и сухо даже в собственной голове: «У этого человека глаза пса, которого держали в клетке. Псы так лгать не могут. Дементоры выжигают всё лишнее. Если он врёт, то это лучшая ложь, которую я слышал за пятьдесят лет. А я слышал лучших.» — Гарри думает, что ты убийца, — сказал Игорь. — Я знаю. — Он злится. Сильно. Он хочет, чтобы ты был виновен, потому что так проще. — Я знаю. — Я не скажу ему, что ты приходил. Пока. Блэк вздрогнул. — Почему? — Потому что он должен дойти сам. У него есть голова, блокнот и привычка думать. Если я скажу «Блэк невиновен», он поверит мне. Но вера — слабый фундамент. Знание — крепкий. Пусть разберётся сам. Я дал ему зерно. Остальное — его работа. — Какое зерно? — «У тебя не было суда». Одна фраза. Для Гарри этого достаточно. Он начнёт копать. Блэк смотрел на Игоря. Потом вдруг, резко, как рывок: — Ты его любишь. Игорь замер. На секунду. Полную, долгую секунду. Потом отпил чай. — Ешь кашу, — сказал он. — Стынет. — Тарелка пустая. — Я положу ещё. Блэк засмеялся. Коротко, хрипло, совсем по-другому, чем на той улице двенадцать лет назад. Это был смех человека, который впервые за долгое время почувствовал тепло и растерялся. — Ты его любишь, — повторил Блэк. — И ты ответишь «ешь кашу» каждый раз, когда я это скажу. — Ешь кашу. — У меня пустая тарелка! Игорь забрал тарелку. Вернулся с полной. Третья порция. Блэк ел. Медленно, с выражением человека, который наконец понял, почему Гарри Поттер каждое утро ест кашу на воде с маслом и солью. Это вкус дома. Вкус Игоря. — Крыса, — сказал Игорь, вернувшись на своё место. — Петтигрю. Он в Хогвартсе восемь месяцев в году. В этом доме — четыре. Сейчас — здесь. У Рона. — Да. — Гарри уедет в школу первого сентября. Петтигрю уедет с ним. Что ты собираешься делать? — Идти за крысой. В Хогвартс. Поймать. Заставить превратиться. Показать всем. — План? — Войти. Найти крысу. Поймать. — Это три слова. Это намерение. Это желание. Это всё что угодно, кроме плана. Блэк посмотрел на него. Обиженно, по-мальчишески, как будто ему сказали, что его рисунок некрасивый. — У меня было двенадцать лет на планирование! — И за двенадцать лет ты придумал «войти и поймать». — Игорь отпил чай. — Ладно. Ты идёшь в Хогвартс. Как собака? — Как собака. — Гарри узнает про крысу. Через карту. — Какую карту? — У вас была карта. Я читал. Она показывает каждого человека в замке. Настоящими именами. Блэк выпрямился. Глаза загорелись. — Карта Мародёров! Она сохранилась?! — Я точно знаю, что она в замке. У кого именно — вопрос. Но Гарри найдёт. Он находит всё. Когда увидит имя «Питер Петтигрю» рядом с Роном в спальне, каждую ночь, двенадцать часов — он сложит картину. — И тогда? — Тогда он придёт к Люпину. Тот в этом году преподаёт. — Лунатик, — прошептал Блэк. — Лунатик преподаёт? — Защиту от тёмных искусств. Люпин знал Петтигрю. Опознает. И карта — ваша карта, Мародёров. Люпин знает, что она показывает правду. Блэк молчал. Обеими руками держал подстаканник. Пальцы обхватили стекло через серебро, и тепло чая, горячего, крепкого, чёрного, шло через ладони к плечам. — Ты всё продумал, — сказал Блэк, — Кто ты? — Русский разведчик. Блэк услышал. Поставил подстаканник. Встал. Тяжело, с хрустом в коленях, с гримасой, которая говорила о боли, ставшей привычкой. — Мне нужно идти. Если Министерство найдёт меня здесь, у тебя будут проблемы. — У меня всегда проблемы. Ты — не самая большая. Блэк усмехнулся. Потом посмотрел на дом. На окно второго этажа, где горел свет. Гарри. Наверху. С блокнотом. Живой, здоровый, сытый. — Он похож на Джеймса, — сказал Блэк тихо. — Он похож на себя, — ответил Игорь. Блэк посмотрел на него. Кивнул. Медленно, с чем-то, похожим на благодарность. Или на уважение. Или на то, что бывает между двумя людьми, которые любят одного ребёнка и только что это поняли. — Спасибо, — сказал Блэк. — За кашу. — Приходи. Когда нужно. Блэк отошёл от крыльца. На середине дорожки его тело сложилось, как будто кто-то нажал кнопку, и через секунду по асфальту бежал чёрный пёс. Тощий, лохматый, с хвостом трубой. Завернул за угол и исчез. Игорь стоял на крыльце. Смотрел вслед. Потом повернулся к дому миссис Фигг. Окна тёмные, шторы задёрнуты. Видимо, Фигг уже строчит отчёт Дамблдору. «Сириус Блэк обнаружен в Литтл Уингинге. Вступил в контакт с Волковым. Детали выясняются.» Игорь усмехнулся. Допил чай. Вымыл подстаканники. Оба. Убрал тарелки. Гарри спустился через полчаса. Посмотрел на раковину. — Три тарелки? — спросил он. — Добби ужинал, — ответил Игорь. — Добби ест из миски, а каша ему не нравится. Он предпочитает хлеб с маслом. Игорь посмотрел на Гарри. Гарри посмотрел на Игоря. — Три тарелки, — повторил Гарри. — Три тарелки, — подтвердил Игорь. — Иди спать. Завтра бег в шесть. Гарри открыл рот. Закрыл. Посмотрел на раковину ещё раз. Повернулся и пошёл наверх. На лестнице записал в блокноте: «Три тарелки. Гость. Кто? Когда? Игорь молчит». Ниже, мельче: «Совпадение с побегом Блэка? Или паранойя?» Ещё ниже: «Паранойя это когда кажется. Три тарелки это факт.» Закрыл блокнот. Лёг. Смотрел в потолок. Третий курс ещё даже не начался.