chap. 2.
21 февраля 2026 г., 18:59
Когда небольшое собрание заканчивается, Оскар понимает, что пора бы уже и в седло сесть — мышцы затекли от долгого стояния, а желание поскорее заняться делом нарастало с каждой секундой. Он делает шаг в сторону конюшен, но тут же замирает: на плечо опускается рука монегаска. «Блять, что ещё от него хотят?» — проносится в голове у австралийца, и он с трудом сдерживает вздох раздражения.
— Ты выбрал себе партнёра для тренировок? — как бы невзначай спрашивает Шарль, поравнявшись с ним. Его взгляд всё чаще скользит в сторону открытого манежа, где уже кто‑то тренировался. И, судя по улыбке, которая медленно расползается по лицу Леклера, там находился кто‑то особенно дорогой ему. Оскар невольно проследил за направлением его взгляда — стройная фигура на гнедом коне выделялась чёткой линией силуэта на фоне осеннего неба.
— С учётом того, что стоило мне только выйти из номера, как меня чуть не прибили, а потом ты затянул меня на это собрание, то на поиск партнёра у меня осталось целое… нихуя? — Оскар говорит резко, с явным сарказмом, но не успевает сделать следующий шаг — его останавливает странный стук. Звук доносится со стороны плаца, и оба мужчины синхронно поворачивают головы в ту сторону.
На плацу в самом разгаре тренировки двое наездников поделили пространство надвое, каждый со своим маршрутом. Ландо и Макс двигались по параллельным траекториям, но атмосфера вокруг них казалась совершенно разной. У Макса, на гнедом жеребце Nebulous Memories, чувствовался азарт: он явно старался пройти маршрут как можно быстрее, срезая углы и заставляя коня тратить слишком много энергии. Каждое движение Ферстаппена было резким, почти агрессивным, он подгонял животное, наклонялся вперёд, сжимал колени, словно пытался слиться с лошадью в единое целое. В работе Ландо, напротив, читалась особая магия — не борьба, а гармония. Его посадка была расслабленной, но контролируемой, движения плавными, почти медитативными. Он словно растворялся в ритме лошади, создавая ощущение полного единения. Но вот одна из перекладин сбита — омега морщит лицо от досады, коротко выдыхает и готовится к новому заходу.
— Кто это? — Пиастри кивает то на одного, то на другого, надеясь, что Леклер сможет ему подсобить с информацией. В конце концов, Шарль ведёт себя как ходячая энциклопедия конного мира.
— Вон того зовут Макс, — Шарль указывает ладонью на всадника со светлыми волосами. Тот, набрав слишком быстрый темп и не среагировав вовремя, сбивает пару жердей, когда заводит Nebulous Memories на крестовину. Макс смачно ругается на смеси английского и нидерландского, резко разворачивает коня и начинает маршрут заново. Шарль при этом жесте снова улыбается, а затем переводит взгляд на второго наездника, слегка хмуря брови:
— А это, кажется… местный золотой мальчик. Ландо, вроде. Смелый, упрямый, такие далеко пойдут.
Оскар складывает руки на груди, поражаясь тому, насколько его новый знакомый наблюдателен. Но больше всего его внимание приковывает именно Ландо — тот снова чисто проезжает оксер и череду крестовин. Плавно, уверенно, почти безупречно. До одного момента.
— Блять, это же тот самый, который врезался в меня… — выдыхает Оскар, наконец понимая, почему эта хрупкая фигура на вороном коне казалась ему знакомой. — А омегам разве можно принимать участие в конкуре?
Леклер смотрит на него так, словно он сморозил какую‑то несусветную глупость. В его глазах вспыхивает недоумение, которое быстро сменяется раздражением. Аромат фрезии, до этого обволакивающий пространство лёгкой сладостью, плавно перетекает в более резкий запах ландыша — холодный, пронзительный, будто предупреждающий.
— Какое отношение к конному спорту имеет его вторичный пол? — в тоне Шарля звучит нарастающее раздражение. Он бы продолжил распаляться, если бы не новый аромат, донёсшийся откуда‑то извне.
К ним медленно приближался Макс. Его феромон коснулся чужого пространства — чистый, свежий, как воздух сразу после грозы, с лёгкой примесью озона. Этот запах действовал успокаивающе, и Леклер тут же слегка расслабился, даже как будто уменьшился в размерах. Зато Оскар, напротив, распрямил плечи и чуть выдвинулся вперёд, словно готовясь к противостоянию.
— Что у вас тут произошло? — Макс ловко спешивается и берёт жеребца под узду, сканируя взглядом ледяных глаз Оскара и Шарля. Его поза остаётся расслабленной, но в глазах читается настороженность.
— Да так, уже всё разрешилось, верно, Оскар? — Шарль произносит это с нажимом, особо выделяя имя австралийца. Тон его становится твёрдым, почти приказным. Всё становится ясно: омега больше не потерпит этих разговоров, и лучше не провоцировать его дальше.
— Да, — кивает Оскар и уже собирается пойти в противоположную сторону, как его внимание привлекает резкий, тревожный звук. Как будто кто‑то запнулся на бегу.
Три пары глаз одновременно обращаются к Ландо. Тот как раз заходит на очередной чухонец, аккуратно выравнивая лошадь перед препятствием. Его поза до этого момента была безупречной: спина прямая, руки расслаблены, взгляд устремлён вперёд. Но в какой‑то момент что‑то ломается внутри — на мгновение омега закрывает глаза, непроизвольно ослабляет поводья, и это мгновенно отражается на вороном жеребце. Конь сбивается с темпа, начинает слишком резко перебирать ногами, теряет ритм. Мышцы под блестящей чёрной шерстью напрягаются, уши дёргаются назад — животное чувствует неуверенность всадника. Когда наступает момент прыжка, Pinto Vista вместо чёткого толчка просто переступает препятствие, выбрасывая всадника вперёд. Ландо инстинктивно реагирует в последнюю секунду: обеими руками вцепляется в крепкую шею животного, прижимается к ней, используя инерцию, чтобы остановить движение. Жеребец, почувствовав хватку хозяина, тут же останавливается, нервно перебирает ногами и фыркает, будто извиняясь. Ландо тяжело дышит, его грудь вздымается часто и неровно, а пальцы ещё несколько секунд судорожно сжимают гриву, прежде чем он медленно разжимает хватку.
Он выпрямляется в седле, проводит ладонью по влажному лбу, смахивая капли пота. Внешне кажется целым, ни ссадин, ни видимых повреждений, но лёгкая дрожь в руках выдаёт пережитый испуг. Взгляд на мгновение затуманивается, словно он всё ещё переживает тот миг потери контроля, но уже через секунду омега берёт себя в руки, глубоко вдыхает и пытается улыбнуться:
— Всё нормально, я в порядке…
Первым к нему кидается Макс. Он быстро передаёт своего жеребца Шарлю, коротко бросив: «Присмотри за ним», и бросается к пострадавшему. Его шаги звучат гулко на утрамбованном грунте плаца. Альфа начинает осматривать Ландо со всех сторон с профессиональной точностью: проверяет руки — нет ли неестественной подвижности или припухлостей, ощупывает плечи, слегка надавливает на предплечья, заглядывает в глаза, пытаясь оценить реакцию.
— Ты цел? Где болит? — голос альфы звучит резко, почти отрывисто, но в нём отчётливо слышится неподдельное беспокойство. Его взгляд мечется по лицу Ландо, отмечая малейшие признаки боли или дискомфорта.
— Я цел, Макс, отлипни от меня, пожалуйста! — взмаливается Норрис, мягко, но настойчиво отстраняя настойчивые руки Ферстаппена. Он слегка морщится, когда пальцы альфы случайно касаются напряжённого бицепса, но тут же сглаживает гримасу. — Не виноват я, что подумал о какой‑то ерунде во время прыжка, ну не виноват! Просто… отвлекся на секунду.
Ландо проводит ладонью по шее Pinto Vista, успокаивая жеребца, который нервно переступает с ноги на ногу и косит глазом на хозяина.
— Хороший мальчик, всё хорошо, — шепчет он, поглаживая тёмную шерсть. — Это я виноват, не ты.
Макс на мгновение замирает, потом делает шаг назад, но не отходит далеко. Его поза остаётся настороженной, готовая в любой момент снова прийти на помощь. Он бросает короткий взгляд в сторону Шарля и Оскара — те стоят неподалёку, наблюдая за ситуацией. Леклер всё ещё выглядит напряжённым, его губы сжаты в тонкую линию, а Оскар, напротив, заметно расслабляется, увидев, что серьёзных травм нет.
— Может, сделаем перерыв? — предлагает Макс, понизив голос. — Пару минут отдыха, и попробуем снова. Только на этот раз без внезапных размышлений о «какой‑то ерунде», ладно?
Ландо кивает, слегка улыбается и проводит рукой по волосам, откидывая непослушные кудри со лба.
— Да, перерыв — это хорошая идея, — соглашается он. — И… спасибо. За беспокойство.
Но больше в тот день Ландо так и не садится в седло. Он вымученно улыбается Ферстаппену, стараясь скрыть досаду и разочарование, и старается как можно быстрее ретироваться в сторону конюшен. Его шаги звучат глухо, а в голове всё ещё крутятся мысли о неудачном прыжке — как он мог так оплошать, почему отвлёкся именно в этот момент?
В конюшне он действует быстро и чётко, почти на автомате: аккуратно снимает седло и вальтрап, проверяет, не натёрла ли амуниция кожу лошади, протирает места соприкосновения влажной тряпкой. Затем расправляется с остальным, оставляя вороного ганновера в тёмно‑зелёном недоуздке и такой же попоне. Загоняет того в подготовленное для него стойло: просторное, с толстым слоем свежей соломы на полу и кормушкой, наполненной отборным сеном. Конь лишь ржёт тихо, недовольно, и обеспокоенно тычется мордой в ладонь Ландо, когда тот гладит его по тёплой, чуть влажной от работы шее. В умных глазах животного читается вопрос: «Что случилось? Почему мы прекратили?»
— Сегодня было хреново, друг, — тихо говорит Ландо, проводя ладонью вдоль мускулистой шеи жеребца. — Но мы наверстаем всё в другой раз, обещаю. Завтра будет лучше. Я разберусь, что пошло не так, и мы покажем им всем, ладно?
Он ещё раз похлопывает коня по плечу, поправляет попону, убеждается, что всё в порядке, и отходит к двери стойла. Pinto Vista провожает его взглядом, фыркает и принимается неспешно жевать сено. Похоже, принимает слова хозяина за чистую монету.
Когда Ландо покидает конюшню, он даже не замечает, что день плавно клонится к вечеру. Солнце уже опустилось низко, окрашивая небо в мягкие оттенки оранжевого и розового, а длинные тени от деревьев протянулись через весь двор. Возле аккуратно выложенных тропинок постепенно загораются небольшие светильники — они встроены прямо в брусчатку и создают причудливую игру света и тени. Тёплый жёлтый свет мягко освещает дорожки по всей территории конного лагеря, подчёркивает контуры старинных зданий и отражается в окнах конюшен. Это зрелище завораживает, неожиданно успокаивает, помогает стряхнуть с себя остатки напряжения.
Ландо останавливается на мгновение, вдыхает прохладный вечерний воздух, наполненный ароматами осени: сухой травы, остывающей земли, далёкого дыма из труб. Он решает, что с него на сегодня хватит впечатлений, и направляется в сторону жилых домиков, где расположена его комнатка. Путь кажется недолгим, всего несколько минут вдоль освещённых дорожек, мимо беседок и тренировочных площадок, теперь опустевших и тихих. Ландо идёт, опустив голову, погружённый в свои мысли, пока не оказывается у знакомого крыльца.
И каково же было его удивление, когда на кухне он сталкивается с тем самым альфой, в чью грудь врезался утром! Тот стоит у окна, в наушниках, и что‑то с вниманием учёного высматривает в телефоне: брови слегка сведены, губы поджаты, палец изредка дёргается, прокручивая экран. Освещение здесь мягкое, от лампы над столом, и в его свете черты лица незнакомца выглядят ещё более резкими и выразительными. Румянец смущения тут же расцветает на щеках Ландо и он невольно вспоминает утренний инцидент, неловкость момента, холодный взгляд карих глаз. Но парню, видимо, до него нет никакого дела: он полностью поглощён своим телефоном, даже не поднимает головы.
— Чудик, — бросает омега чуть слышно, порываясь было скрыться в стенах собственной комнаты. Он уже делает шаг в сторону коридора, как его прерывают на середине движения хриплым, но тихим:
— На себя посмотри.
Ландо замирает, медленно поворачивается в сторону альфы. Его взгляд невольно упирается в ту же упругую грудь, на которой теперь скрещены крепкие руки. Парень наконец отрывается от телефона, смотрит прямо на него, в глазах не было ни тени улыбки, только лёгкая насмешка и что‑то ещё, неуловимое.
«Охо‑хо, а этот парень умеет выводить на эмоции», — проносится в голове у Норриса. Он сглатывает, делает глубокий вдох и решает, что угрозы и ругань сейчас точно не лучший выбор. Иначе эти самые руки действительно могут расколоть его голову как орех в прямом или переносном смысле, уточнять не хочется. Вместо этого он выпрямляет спину, вздёргивает подбородок и отвечает чуть более твёрдо, чем собирался:
— Ну и что? Зато я хотя бы не хожу с телефоном, будто он приклеен к руке.
Альфа на мгновение замирает, потом коротко смеётся — звук низкий, хрипловатый, но без злости. Он снимает наушники, кладёт телефон на стол и делает шаг вперёд, но не угрожающе, а скорее с любопытством.
— А ты интересный, — говорит он, слегка склонив голову набок. — И упрямый. Как твой конь, кстати? Не пострадал?
Ландо удивлённо моргает, не ожидая такого вопроса. Он чувствует, как напряжение понемногу отпускает его, а вместо него приходит лёгкое любопытство.
— Нет, всё в порядке. Просто… я отвлёкся.
— Бывает, — кивает альфа. — Я Оскар, кстати.
Ландо на секунду задумывается, потом протягивает руку:
— Ландо. И… спасибо, что спросил про коня.
Их рукопожатие длится всего секунду, короткий, почти формальный жест, но этого оказывается достаточно, чтобы обоих прошило странным, резким импульсом. Он не болезненный и не приятный до конца, скорее сбивающий с толку, оставляющий после себя легкое покалывание в пальцах и глухой отзвук где-то под рёбрами. Пиастри давно привык к вниманию. Омеги рядом с ним обычно теряли всякую осторожность: кто-то демонстративно смеялся громче, чем нужно, кто-то слишком откровенно касался его руки, кто-то выстраивал хитроумные комбинации, чтобы оказаться ближе, поймать взгляд, задержаться в личном пространстве чуть дольше дозволенного. Они ложились штабелями, соревновались в изобретательности, стараясь как можно быстрее затащить его в постель и закрепить за собой хоть крупицу его расположения.
Но этот парень был другим. Слишком тихим. Слишком собранным. Не играл, не флиртовал, не искал удобного повода задержать ладонь в его руке. Оскар сразу заметил едва уловимое, нервное движение плеча в тот момент, когда его пальцы, крепкие и теплые, ощутимо сжали чужие. Он сжал чуть сильнее, чем собирался, проверяя реакцию, и почувствовал, как в ответ ладонь напряглась, а затем резко, почти поспешно освободилась. Контакт оборвался слишком быстро. И то, что омега сделал дальше, заставило Пиастри нахмуриться ещё сильнее. Парень отступил на пару шагов, как если бы дистанция могла защитить его от внезапной волны ощущений. Он прижал кисть к груди, туда, где под тканью рубашки-поло билось сердце, и опустил кудрявую макушку, скрывая выражение лица. Плечи казались напряжёнными, спина выпрямилась слишком прямо, словно он собирался выдержать удар.
В комнате повисла странная тишина. Не неловкая, а плотная, вязкая, наполненная невысказанным.
— Извини. Я пойду. День сегодня был действительно дерьмовым, мне нужна перезагрузка.
Голос звучал ровно, но в нём проскальзывала усталость, слишком искренняя, чтобы быть игрой. Он не ждал ответа, не искал разрешения. Развернулся почти резко, быстрым шагом пересёк комнату и скрылся за дверью. Раздался тихий щелчок замка, аккуратный и окончательный. Оскар остался стоять на месте, ощущая на своей ладони фантомное тепло чужих пальцев. Нахмурился, машинально потер переносицу и медленно выдохнул. В его жизни хватало людей, которые пытались приблизиться к нему любой ценой. Но ещё ни разу никто не отступал так поспешно, словно испугался не его самого, а того, что между ними вспыхнуло за эту короткую секунду.
