На равных

      Солнце, эта большая кошка со своими лучами‑котятами, неспешно пробивалось в окна комнаты Оскара — осторожно, будто боясь нарушить хрупкую тишину. Лучи проникали сквозь полупрозрачные занавески, рассыпаясь на тысячи сверкающих частиц, и начинали свой неторопливый путь по комнате. Сначала они коснулись светлого линолеума, оставив на нём золотистые пятна, затем плавно поползли вверх — чередой игривых бликов заскользили по стенам с едва заметными царапинами и сколами краски, перепрыгивали с одной поверхности на другую, пока не достигли одноместной кровати, где расположились двое. Пиастри недовольно поморщился от настырных лучей, щекочущих веки, но внешне никак этого не показал. Он замер в неподвижности, боясь разрушить ту редкую идиллию, что возникла между ним и Ландо, который до сих пор мирно спал, раскинувшись в расслабленной позе. В свете раннего утра черты его лица во сне полностью разгладились: исчезли все напряжённые линии, смягчились складки возле глаз, разгладилась кожа на лбу. Перед Оскаром предстал почти ребёнок: маленький мальчик, над которым безжалостно надругался взрослый мир, оставив невидимые шрамы в душе. Альфа медленно, почти неслышно, вздохнул, стараясь не потревожить чужой сон, и продолжил наблюдать за британцем, впитывая каждую деталь этого мгновения.       Омега и правда был красив — это невозможно было отрицать. Даже самый равнодушный человек не смог бы не заметить ту притягательную, почти магнетическую ауру, что ореолом расцветала вокруг парня. Оскар заворожённо рассматривал его: пушистые, густые, слишком длинные тёмные ресницы, трепетно опущенные на щёки; россыпь едва заметных родинок, как крошечные созвездия, по щекам, скулам и шее, к которым так и тянуло прикоснуться губами; тонкий изгиб носа, подчёркивающий правильные черты лица. Взгляд невольно задержался на пухлых розовых губах, тронутых бледной коркой — следы недавней травмы уже начали заживать, но это ничуть не умаляло общей гармонии облика.       И Пиастри всё же не выдерживает. Осторожно, почти сдерживая дыхание, он тянется к его лицу — так медленно, что сам ловит себя на мысли: любое резкое движение может разрушить этот хрупкий, ускользающий момент. Губы замирают в нескольких сантиметрах от чужих, будто он проверяет реальность происходящего, убеждается, что Ландо действительно здесь, рядом, а не растворится, если коснуться. Тишина в комнате тягучая, тёплая, наполненная приглушённым светом утра. Секунды растягиваются, и Оскар уже почти решается — почти касается.       — Доброе… утро? — хрипло выдыхает британец. Голос звучит низко, не до конца проснувшийся, с мягкой охриплостью сна. Ландо резко распахивает глаза, и мутная бирюза его взгляда, ещё затуманенная, не сразу фокусируется. Несколько мгновений он просто смотрит на Оскара, словно пытается собрать картину происходящего по кусочкам, понять, где заканчивается сон и начинается реальность. Его дыхание сбивается, едва заметно, а взгляд постепенно проясняется. В нём появляется узнавание, и что-то ещё, едва уловимое, тёплое, почти уязвимое.       — Доброе, да, — альфа негромко прокашливается, голос всё ещё хриплый после сна. Он порывается приподняться, машинально следуя привычке — раз оба проснулись, значит, пора вставать, возвращаться к реальности. Но Норрис решает иначе.       Он мягко, почти лениво надавливает здоровой рукой на плечо австралийца, не давая тому подняться. Движение уверенное, без лишнего усилия, и Пиастри снова оказывается на подушках, едва успев вдохнуть. В следующую секунду Ландо уже наклоняется к нему, сокращая расстояние до нуля, и сам касается его губ, открытых, чуть растерянных, коротким, но жадным поцелуем.       Их словно замыкает.       Воздух между ними исчезает. Ландо действует без паузы, без сомнений: его язык настойчиво скользит вперёд, размыкая губы альфы, не спрашивая разрешения. Оно и не нужно — британец знает это заранее. Оскар всегда отвечает, всегда поддаётся, иногда даже раньше, чем успевает осознать. Так и сейчас.       Они дышат друг в друга шумно, неровно, смешивая вдохи и выдохи, теряя ритм. Их языки переплетаются, сталкиваются, отступают и снова возвращаются, пока пространство вокруг не наполняется густым, почти осязаемым сочетанием запахов — лаванда, тёплая кожа, едва уловимый океанический бриз, застрявший где-то в волосах и тканях.       — Лан, тебе нужен… блять, покой, — выдыхает Пиастри между поцелуями, слова рвутся на части. Голос его срывается, превращаясь в низкий, хриплый звук, когда омега внезапно смещается ниже. Зубы ощутимо цепляют дернувшийся кадык, затем мягче — кожу под ним, задевая родинки. Оскар невольно вздрагивает, пальцы сжимаются в простынях.       Эти звуки, эти реакции действуют на Ландо безотказно. Он отвечает мгновенно, с новой волной энергии. Поцелуи становятся чаще, глубже, местами переходят в лёгкие укусы. Он оставляет их на скуле, на шее, вдоль линии ключиц, не торопясь, с наслаждением отмечая каждую реакцию. С каждым новым касанием из груди вырывается тихое, довольное урчание, почти неосознанное.       — Ты невыносим, — сипло произносит альфа на очередном поцелуе. Он прикрывает глаза рукой, как будто это может хоть немного вернуть контроль, но уголки губ всё равно дрогнули, выдавая его с головой.       И всё было бы терпимо, если бы не атмосфера. Она ощутимо сгущается, становится плотной, тягучей, проникает в каждую мысль, в каждое ощущение, затапливая сознание.       Предтечка.       Блять, Оскару бы сейчас встряхнуться, привести себя в чувство, отрезвить голову хоть чем-нибудь. Он уже почти собирается это сделать. Но омега, улавливая перемену в его состоянии, резко возвращает всё на место — болезненно прикусывает его за нижнюю губу, не давая ускользнуть, удерживая внимание на себе, на происходящем здесь и сейчас.       — Слушай, тебе нельзя после всего… произошедшего, — пытается образумить Ландо австралиец, сбиваясь, теряя твёрдость в голосе. В ответ — только тень улыбки. Хитрой, тёплой и слишком уверенной. Норрис медленно проводит здоровой рукой по низу живота альфы, задерживаясь, проверяя реакцию.       — Я хочу, чтобы ты заставил меня забыть, Оск.       Он неловко, но упрямо запутывается в собственной футболке — той самой, которую Пиастри вчера с такой осторожностью натягивал на него. Ткань тянется, цепляется, и в итоге с тихим шорохом соскальзывает, обнажая бронзовую кожу. Ландо сразу же прижимается ближе, касаясь его грудью, делая расстояние между ними почти несуществующим.       — Хочу, чтобы я полностью принадлежал тебе… и чтобы ко мне больше никто не смел прикоснуться.       — Ландо… — голос Пиастри низко срывается, в нём проскальзывает рычание. Он с усилием впивается пальцами в простыню, удерживая себя на грани, пытаясь сохранить контроль, хотя тот уже трещит по швам.       — Хочу стать твоей парой, Оски.       Это звучит как разрешение. Даже больше — как полный карт-бланш. Оскар больше не медлит.       Он плавно меняет их местами, аккуратно, но уверенно, и теперь под ним раскидывается тело омеги: открытое, тёплое, тянущееся к нему, несмотря на всё, через что ему пришлось пройти. В этом есть что-то болезненно притягательное, заставляющее Пиастри на секунду замереть, задержать взгляд. Он склоняется ниже и сначала касается губ Ландо мягко, почти невесомо, оставляя короткий, спокойный поцелуй — неожиданно целомудренный на фоне всего происходящего. А затем начинает отвечать. Медленно. Сдержанно. Намеренно растягивая каждое действие. Язык скользит по линии скул, задерживается на выступах, спускается ниже, оставляя за собой тёплую дорожку. Первый след остаётся во впадине ключиц, едва заметный, но ощутимый. Затем он двигается дальше, исследуя, не торопясь, позволяя омеге прочувствовать каждое касание.       К соскам Оскар подходит уже с явным умыслом. Он сначала касается правого губами, почти не надавливая, лишь обозначая присутствие. Тёплый выдох следует сразу за этим, заставляя кожу откликнуться, вызывая тихий, сиплый вдох у Ландо. Пауза длится долю секунды — ровно столько, чтобы усилить ожидание. А затем он обхватывает его зубами и резко тянет на себя.       Реакция мгновенная.       Бронзовые бёдра с силой смыкаются на его талии, притягивая ближе, удерживая, не позволяя отстраниться.       — Ты похож на пса, Оск, — шепчет Ландо, сбиваясь на выдохе, когда снова чувствует тёплое, настойчивое касание языка. Теперь уже у левого соска.       — Гав, — хрипло отзывается Пиастри, голос ломается, становится ниже, глубже. Он не даёт Ландо времени опомниться — сразу же смыкает зубы вокруг чувствительной бусины, удерживая, усиливая давление. Омега резко вскрикивает, тело откликается мгновенно: бёдра подаются вверх, ищут трения, контакта, хоть какого-то облегчения.       Норриса разрывают чувства.       И в этом нет противоречия — ни капли. Всё предельно ясно, остро и честно. Желание, тянущее изнутри, переплетается с теплом, с жаждой принадлежать и одновременно удерживать рядом. Этот сильный, внимательный, до болезненного чуткий альфа… сейчас действительно ведёт себя как огромный, преданный пёс — упрямо, с полной отдачей, сосредоточенно лаская, не отрываясь, не щадя. И грудь отзывается особенно остро, ведь после недавнего укуса чувствительность только усилилась. Но, как выясняется, это лишь начало.       — Оскар, что ты… — Ландо успевает только вдохнуть глубже, когда его тело внезапно приподнимают.       Мир на секунду смещается. Бёдра оказываются выше, ткань тянется вниз, и в следующее мгновение он уже лишён последней преграды в виде тёмных шорт. Под ними, разумеется, ничего не оказывается. И Норрис не испытывает ни малейшего смущения, поскольку переодевал его вчера именно Пиастри. Видимо, тот просто не вспомнил об этом сейчас.       — Сука… совсем забыл, что здесь ты такой… — голос альфы глухой, сдавленный. Он опускает Ландо обратно на простыню, наклоняется, упираясь лбом в низ его живота, и медленно втягивает носом запах — свежий, терпкий, с оттенками лимонной цедры и белого мускуса.       — Какой?.. — тихо спрашивает Норрис. Пальцы сами тянутся к чужим волосам, зарываются в русые пряди, осторожно перебирают их, заправляют выбившиеся локоны за уши.       — Красивый, — первый поцелуй ложится под пупком: лёгкий, почти невесомый, как обещание. — Нежный, — следующее прикосновение уже глубже, ощутимее, жгуче — на тазовых косточках, горячее, оставляющее после себя пульсирующее тепло, расползающееся под кожей. — Любимый, — и последнее касание, аккуратное, выверенное, приходится туда, где чувствительность доведена до предела: на влажную головку члена.       Реакция Норриса накрывает мгновенно. Перед глазами вспыхивает свет. Яркий, рассыпающийся, как фейерверк. Он потерян. Полностью. И Оскар не даёт ему ни секунды передышки, продолжая вбирать его в рот до самого основания — настойчиво, глубоко, не оставляя пространства для мыслей. Всё происходит слишком быстро, слишком интенсивно, и Ландо реагирует сразу: срывается на тихий скулёж, беспомощно ёрзает по простыням, не находя себе места. Тело скользит от влаги, движения становятся беспорядочными, рваными. Он чувствует себя перегруженным ощущениями, захлёстнутым ими до краёв, и от этого только сильнее теряет контроль.       — Нет… нет, нет… я не выдержу… — почти беззвучно шепчет он, голос срывается, становится тонким, ломким. Пальцы слабо цепляются за плечи Оскара, он пытается отстранить его, хотя в этом движении больше отчаяния, чем настоящего сопротивления. Но Пиастри не уступает. Наоборот.       Он лишь глубже насаживается, действует увереннее, плотнее, как будто намеренно проверяет границы, не давая Ландо выскользнуть из этого состояния. Его рука опускается ниже, обхватывает яички, медленно перебирая их пальцами, усиливая напряжение, не давая омеге ни собраться, ни окончательно сорваться. И это сочетание — контроля и полной потери себя — становится для британца почти невыносимым.       Омега срывается на хриплый, рваный вскрик, переходящий в стон — слишком много ощущений сразу, слишком плотная волна, накрывающая без остатка. Он в последний раз резко вскидывает бёдра, теряя контроль, и замирает, когда напряжение достигает пика и он обильно кончает в чужую глотку. Оскар реагирует мгновенно: не отстраняется, не даёт этому моменту рассыпаться, сглатывая вязкую жидкость до последней капли. Его движения становятся чуть медленнее, наполненные ленью, он сдерживает себя, подавляя рвущийся наружу звук, низкий, почти звериный. Внутри всё сжимается от осознания: его пара под ним, полностью раскрытая, разнеженная, доверяющая. Он отстраняется не сразу. Сначала медленно, с явной неохотой, проводя губами по внутренней стороне бедра, оставляя после себя горячие, тянущиеся следы поцелуев. И в какой-то момент срывается — зубы впиваются в мягкую кожу, грубо, ощутимо, оставляя явный отпечаток зубов.       — Я посажу тебя на диету, Пиастри. А то превращаешься в каннибала, — пытается отшутиться Ландо. Голос у него всё ещё сбитый, но в нём остаётся эта характерная лукавость. Он смотрит из-под опущенных ресниц — взгляд тяжёлый, тёплый, с хитрой искрой. И делает то, чего Оскар в таком состоянии от него точно не ждёт.       Медленно опускает здоровую руку ниже. Движение неспешное, намеренное. Он раздвигает себя, являя альфе пульсирующую дырочку, из которой толчками выходила вязкая, пахучая смазка. Он открылся, не отводя взгляда, словно проверяя, как далеко может зайти австралиец. Воздух между ними меняется, становится плотнее, напряжённее.       — Блядь, малыш… — голос Оскара срывается в низкое рычание. Это была последняя грань.       Он наваливается на него всем телом, прижимая к простыням, не давая пространства для отступления. Движения становятся быстрее, увереннее. Он подхватывает чужие бёдра, закидывает их себе на плечи, удерживая в нужном положении, почти бережно, но с явным контролем. Лишняя одежда исчезает так же быстро — раздражающе быстро для него самого. Ткань больше не мешает, не отвлекает. Теперь между ними нет ничего лишнего. Пиастри на мгновение замирает, глядя вниз: на Ландо, на его реакцию, на то, как он тянется к нему, несмотря на усталость. И затем медленно подаётся вперёд, сокращая расстояние до нуля, позволяя этому моменту окончательно захватить их обоих.       Оскар входит в него одним слитным, глубоким толчком, сразу, без паузы, и из приоткрытых губ омеги вырывается тихий, сорванный стон, который он тут же перехватывает поцелуем, не давая ему раствориться в воздухе. Он не останавливается. Двигается уверенно, ритмично, жёстко, не сбиваясь, входя до конца, до глухого соприкосновения тел, от которого по коже пробегает новая волна напряжения. Каждый толчок отдаётся внутри, отзывается в мышцах, в дыхании, в сбившемся ритме сердца.       — Д-да… в-вот так… мой альфа… — Ландо задыхается словами. Его здоровая рука скользит вверх, обвивает крепкую шею, притягивает ближе, буквально направляя. Он склоняет Пиастри к себе, к изгибу шеи, туда, где пульсирует чувствительная точка, где запах становится насыщеннее, гуще, почти ощутимым на вкус.       — Укуси. Сделай меня своим.       — Лан… — голос Оскара срывается до шёпота. Он проводит языком по коже, медленно, пробуя, ощущая тепло, аромат, реакцию под собой. Клыки лишь слегка задевают, дразнят, не решаясь сразу.       — Пожалуйста, Оска.       Этого оказывается достаточно. Пиастри уже и так знал — слишком давно понял, что тянется к нему сильнее, чем должен был позволить. Всё, что он так долго держал под контролем, всё, что не впускал в свою жизнь, внезапно сосредоточилось в одном человеке. И этот человек не разрушал, наоборот, удерживал, заземлял, давал опору. Ландо стал точкой, к которой тянуло неизбежно. И теперь отступать не было смысла.       Оскар не примеряется. На очередном толчке он прокусывает кожу — резко, глубоко, удерживая Ландо на месте, когда тот дёргается от накрывающих ощущений. Рука сильнее сжимает его бёдра, не позволяя уйти, не давая сбиться. Раз захотел метку — придётся принять всё, что за ней следует.       Контроль окончательно срывается. Движения становятся резче, грубее, глубже. Он не останавливается, не замедляется, вколачивается в него с нарастающей силой, и кровать под ними отвечает тихим, раздражающим скрипом. Каждый толчок выбивает воздух из лёгких, смешивает дыхание, стирает границы между болью и удовольствием. Альфа не сдерживается. И в какой-то момент полностью теряет остатки осторожности, позволяя себе всё, что раньше держал под замком.       Набухший узел австралиец вводит с особой, почти болезненно ощутимой осознанностью — медленно, до конца, не давая ни себе, ни Норрису возможности отступить или смягчить момент. Это движение становится кульминацией, точкой невозврата, где всё окончательно замыкается. Ландо реагирует мгновенно: тело напрягается, дыхание сбивается, превращается в прерывистые, сорванные вдохи. Его пальцы сильнее впиваются в плечи Оскара, удерживая, цепляясь, как за единственную опору в этом переполненном ощущениями пространстве. Связь между ними становится почти осязаемой. Тесная, неразрывная, удерживающая их вместе не только физически, но и чем-то гораздо глубже, тем, что уже нельзя просто проигнорировать или отложить на потом. Время словно замедляется, растягивается, позволяя прочувствовать каждую секунду этого состояния. И теперь отстраниться невозможно. Они связаны — полностью, окончательно, на долгие часы, в которых придётся остаться друг с другом, проживая всё до конца.

⌈ 𓃗 ⌉

      Следующее их пробуждение приходится на вечер. За окном ещё не успели сгуститься сумерки, небо лишь начало наливаться приглушёнными фиолетовыми и сизыми оттенками, а последние лучи солнца робко скользили по карнизам домов. Но гости, нетерпеливо тарабанящие в дверь, явно думали иначе: их настойчивый стук разрывал тишину, требуя внимания и напрочь разрушая уютную атмосферу уединения.       — Ос… — хрипло выдыхает Ландо куда-то в бицепс австралийца. Он теснее прижимается к разгорячённому телу теперь уже своего альфы, и морщит нос от раздражающего шума. В голосе слышится ленивое недовольство, перемешанное с остатками сна. — Открой, а…       Пиастри тяжело вздыхает. Он ненавидит, когда в его личное пространство врываются без предупреждения. Особенно сейчас после всего. Мысли в голове ещё не уложились, слишком многое требует осмысления: и Ландо, и связь между ними, и всё, что это теперь значит. Ему нужно время. Но бирюзовый взгляд, лениво показавшийся из-под пушистых ресниц, оказывается сильнее любых аргументов. В нём — просьба, мягкая, почти невинная, и от неё невозможно отмахнуться.       Оскар сдаётся.       Он наклоняется, коротко целует Ландо в губы: тепло, спокойно, как обещание, что никуда не денется, и выбирается из постели. Контраст ощущается сразу: тело британца остаётся позади, горячее, почти обжигающее, и от него не хочется отрываться ни на секунду. Прохлада комнаты же встречает резко. Кожа покрывается мурашками, и Пиастри невольно съёживается, быстро натягивая первую попавшуюся толстовку и штаны. Ткань холодная, чужая, и он машинально морщится, ещё не до конца проснувшись.       Стук не прекращается. Оскар открывает дверь и замирает. За ней оказался неожиданный отряд: Шарль в компании Макса и Кими. Австралиец на мгновение замер, брови удивлённо поползли вверх, а в глазах мелькнуло недоумение — он явно не ждал гостей, да ещё и в таком составе.       — Потом задашь вопросы, Пиастри, пусти погреться! — отрывисто бросил Леклер, не дожидаясь ответа. Его голос прозвучал уверенно и чуть насмешливо, словно ситуация была для него абсолютно обыденной. Игнорируя ошарашенного австралийца, который буквально врос в пол от неожиданности, монегаск решительно шагнул вперёд — властно, напористо, будто ледокол, проламывающий ледяные глыбы. Он буквально вторгался в чужое пространство, не оставляя возможности возразить или воспротивиться. На ходу Шарль небрежно махнул рукой, подзывая остальных, и потащил за собой Ферстаппена и Антонелли — те последовали за ним почти автоматически, слегка сбившись с шага, но не решаясь замедлиться. Кими шёл чуть позади, невозмутимый и отстранённый, с привычной полуулыбкой на губах, казалось, его мало волновала суета вокруг. Макс, напротив, выглядел напряжённым: брови сведены к переносице, взгляд острый, движения резкие. Он явно был не в духе и лишь из уважения к Леклеру сдерживал поток едких замечаний.       — Окей, — тихо произнёс Пиастри сам себе, медленно выходя из ступора. Он машинально захлопнул дверь за незваными гостями, щёлкнув замком чуть громче, чем требовалось, и на мгновение прислонился к ней спиной, пытаясь осмыслить происходящее. В голове роились вопросы: что случилось? Почему они здесь? И почему именно сейчас? Но вслух он ничего не сказал — только глубоко вздохнул и направился вслед за шумной компанией вглубь дома, гадая, какие сюрпризы принесёт этот вечер.