На равных

      Гостиная наполнена густым, давящим, почти осязаемым тошнотворным запахом. В нём смешались ароматы пота, секса, чужих телесных жидкостей и металлической нотки крови. Воздух кажется плотным, вязким, он липнет к коже, проникает в лёгкие, вызывая подступающую к горлу тошноту. Ландо варится в этом котле неприязни уже полчаса или час — он не считает времени, потеряв счёт минутам, которые растягиваются в бесконечные часы. Он сидит на диване, с раздвинутыми ослабшими ногами и развороченной до осколков душой. Тело будто не принадлежит ему: мышцы одеревенели, суставы скованы невидимыми цепями, а внутри зияет пустота, заполненная острой болью и стыдом. В голове крутятся обрывки мыслей, но они ускользают, как только он пытается за них ухватиться. Он смотрит в одну точку на стене, там трещина, похожая на молнию, и пытается сосредоточиться на ней, чтобы не провалиться в тёмную бездну своих эмоций. Но он ведь сильный, верно?..       Эта мысль вспыхивает в сознании, как слабый огонёк свечи на ветру. Ландо заставляет себя собраться с силами. Медленно, с огромным трудом, он поднимает тело, которое кажется чужим и непослушным. Каждое движение даётся с мучительной болью: мышцы протестуют, спина ноет, а в голове пульсирует тупая боль. Его шатает в сторону, и он инстинктивно цепляется за спинку дивана, чтобы не упасть. Пальцы скользят по обивке, и его тело оставляет на ней влажный след — вытекающую белёсую семенную жидкость. Она тянется порочным следом за ним, словно напоминание о произошедшем, липнет к коже, пачкает одежду. Ландо идёт, спотыкаясь на каждом шагу, волоча за собой этот отвратительный шлейф, пока не добирается до дверей ванной комнаты.       Там он находит своё временное упокоение. С трудом добравшись до унитаза, омега грузно сваливается перед ним на колени, и его начинает рвать — судорожно, мучительно, до спазмов в животе. Он выплёскивает из себя всю желчь, всю горечь, всю боль, что накопилась в нём за это время. Звуки рвоты отдаются эхом в маленькой ванной, смешиваясь с прерывистым дыханием и сдавленными всхлипами. Когда спазмы немного утихают, британец, дрожа всем телом, поднимается на ноги. Его отражение в зеркале над раковиной пугает: бледное лицо с тёмными кругами под глазами, растрёпанные кудрявые волосы, затуманенный взгляд бирюзовых глаз. Он отворачивается, не в силах смотреть на себя. В шкафу он находит небольшую аптечку: старую, потрёпанную, с потёртыми краями. Руки дрожат так сильно, что ему приходится несколько раз пытаться открыть крышку. Наконец он достаёт упаковку противозачаточных, глотает таблетку, запивая её водой из‑под крана. Вода холодная, она обжигает горло, но он не замечает этого. Едва успев закрыть аптечку, он вновь складывается пополам над унитазом. Спазмы возвращаются — резкие, болезненные, сотрясающие всё тело. Он держится за края унитаза, костяшки пальцев белеют от напряжения. В ушах шумит, в глазах темнеет, а где‑то глубоко внутри растёт отчаяние — тяжёлое, всепоглощающее. Каждая секунда кажется вечностью, каждый вдох даётся с трудом. Ландо закрывает глаза, пытаясь унять дрожь, но тело не слушается, продолжая содрогаться в мучительных конвульсиях. Тишина ванной комнаты давит на него, подчёркивая одиночество и беспомощность. Он остаётся один на один со своей болью, стыдом и страхом, и не знает, как из этого выбраться.       Пока не раздаются шаги. Быстрые, тяжёлые, словно человек не разбирает своей дороги, не обращает внимания на препятствия, вламываясь в этот порочный кокон тишины и спокойствия, в атмосферу медленного разложения чьей-то судьбы. Звук шагов эхом отдаётся в пустом доме, нарушает гнетущую тишину, которая до этого казалась вечной. Потом к ним прибавляется запах: едва уловимое дуновение океанического воздуха и травы, которую только что окропил собою дождь. Чистый, свежий аромат резко констатирует с тяжёлой атмосферой ванной комнаты.       Оскар.       Так пах Оскар, и этот запах Ландо узнаёт мгновенно, даже в своем замутнённом состоянии. Но он не бросается к нему, не распахивает дверь комнаты в порыве облегчения, наоборот, забивается ещё глубже в небольшой закуток ванной, в самый дальний её угол, поджимает колени к груди и обхватывает их руками, словно пытается стать как можно меньше, исчезнуть, раствориться в пространстве. Плечи Норриса вздрагивают от несдерживаемых всхлипов, дыхание прерывистое, неровное, а пальцы впиваются в ткань болтающихся шорт.       — Ландо? — слышится обеспокоенный голос по ту сторону двери, с явным австралийским акцентом. В нём читается напряжение, тревога, почти отчаяние. Альфа явно сдерживается из последних сил. Было слышно, как он делает глубокий вдох, как сжимает и разжимает кулаки, но внутрь не врывается, уважая хрупкую границу, которую выстроил британец.       Омега внутри парня бьётся раненным зверем, отчаянно тянется к исходящей силе человека там, за дверью, к этой надёжности, запаху свежести, возможности почувствовать себя защищённым. Но Ландо душит собственную сущность где-то глубоко внутри себя, подавляет этот порыв, заставляет себя остаться на месте. Он всхлипывает тихо, почти беззвучно, подрагивает всем телом, пытаясь взять себя в руки, и всё же выдавливает хриплое, едва слышное:       — Уходи, Пиастри.

HWAREYOU? — OUTAI.

      Своя фамилия для Оскара оказывается спусковым крючком. Он честно старается войти менее нервно, но ладонь сильнее и крепче обычного дёргает дверную ручку так, что та нещадно скрипит, открываясь с резким, неприятным звуком. Плевать. Всё это не имеет значения, когда он видит то, что предстаёт перед его глазами. Вид омеги был... Блять, Оскар не мог подобрать грамотных слов, чтобы описать состояние Ландо. Перед ним был сжавшийся дрожащий комок, вздрагивающий от череды всхлипов и спазмов, сковавших его ослабевшее тело: кудри растрёпаны, лицо бледное, под некогда лазурной бирюзой пролегли тёмные круги, малиновые, манящие губы потрескались, а глаза были наполнены болью и отчаянием. Каждая деталь резала сердце, заставляя кровь закипать в жилах. Альфа моментально оказывается возле бортика ванны — один шаг, и он уже рядом, опускается на колени, протягивая руку, но его тут же прерывают слабым выкриком:       — Н-не подходи! — и вперёд выставляется здоровая рука, повёрнутая внутренней стороной ладони, словно щит. — Я... я грязный..       Это признание вышибает весь дух из Пиастри. Совсем на мгновение он замирает, ощущая, как в груди что-то сжимается, а горло перехватывает от боли за этого человека. Затем его собственная рука аккуратно, с предельной осторожностью, боясь совершить неосторожное движение, касается чужой ладони, медленно ту сжимая.       — Глупости, малыш.       И Ландо сдаётся. В какой-то момент напряжение, которое он держал внутри так долго, просто обрывается. Всё, что он сжимал в себе из последних сил — страх, злость, упрямство, остатки гордости — вдруг осыпается, как плохо скреплённая стена. Не остаётся ни опоры, ни щита. Он больше не пытается держаться, а лишь тянется к Оскару почти инстинктивно, всем своим существом. К его теплу, запаху, спокойной уверенности, которая исходит от альфы. Эта забота ложится на его плечи мягким покрывалом, укутывает, приглушает хаос внутри головы. Пиастри не задаёт лишних вопросов. Он просто действует: осторожно помогает подняться и вместе с ним забирается в ванную. Дно ванной прохладное, почти холодное после жара и тяжёлого воздуха комнаты. И эта спасительная прохлада медленно поднимается по коже, прогоняя пыль прошедшего дня. Но главное — она даёт передышку. Ландо почти сразу прижимается к нему, утыкаясь лицом в грудь. Его плечи начинают мелко дрожать. Сначала тихо, почти незаметно. Потом сильнее. И вот тогда его прорывает.       Он плачет. Не красиво и не тихо. Рвано, судорожно, захлёбываясь воздухом. Словно всё, что он не позволял себе чувствовать раньше, сейчас вырывается наружу разом. Пиастри лишь крепче обнимает его. Руки австралийца ложатся на спину омеги уверенно и спокойно. Он прижимает того к себе, позволяя спрятаться, укрыться, пережить этот момент, не оставаясь одному.       — Всё нормально, я рядом. Ты в безопасности, — тихо говорит он, проводя ладонью по спутанным кудрям. Его голос низкий, спокойный, почти убаюкивающий. Он говорит ещё что-то — тихие слова поддержки, короткие фразы, которые не требуют ответа. Просто звук голоса, который не давит и не требует объяснений. Ландо всё ещё дрожит, но его хватка становится чуть слабее. Дыхание постепенно выравнивается, хотя иногда всё равно срывается на короткие всхлипы. Он остаётся прижатым к груди Оскара, слушая ровный стук его сердца, и впервые за долгое время позволяет себе просто быть слабым.       — А теперь, малыш, тебя надо помыть, — тихо произносит альфа, когда парень в его руках наконец начинает немного успокаиваться. Голос Оскара звучит мягко, ровно, без давления. Он не торопит, не заставляет — просто предлагает, оставляя Ландо пространство принять это самому.       — Я всё же… грязный для тебя… — глухо отвечает Норрис. Слова обрываются на середине, потому что дыхание снова сбивается. Его грудь вздрагивает от судорожного вдоха.       Он порывается отстраниться, словно хочет снова спрятаться в себе, исчезнуть из этого момента. Но Пиастри тут же возвращает его обратно, аккуратно, но уверенно: Ландо снова оказывается прижат к крепкой груди. Тёплые губы касаются его лба лёгким, почти невесомым поцелуем. Этот жест действует лучше любых слов, заземляет, возвращает ощущение реальности.       — Ты самый чистый и светлый человек, которого я встречал за всю свою жизнь. Честно, — тихо говорит австралиец. Ландо лишь фыркает, хотя голос всё ещё хриплый после слёз.       — Говоришь так, словно живёшь не один век, старец.       Попытка пошутить выходит слабой, но она всё равно появляется. И этого достаточно. Оскар лишь качает головой, скрывая тёплую, почти смущённую улыбку. Он не спорит, не развивает тему — просто осторожно помогает омеге избавиться от оставшейся одежды. Тот неловко опускает голову. Его кудри, растрёпанные и влажные, топорщатся в разные стороны, прилипают к вискам и лбу. Он выглядит растерянным, уставшим и до странного беззащитным. Альфа тянется к ручной лейке, поворачивает кран. Вода сначала тихо шипит в трубах, затем начинает струиться тёплой, ровной струёй. Он проверяет температуру ладонью и только потом направляет поток на плечи Ландо. Тёплая вода мягко скользит по бронзовой коже, смывая порочные следы: капли стекают по ключицам, рукам, спине, ягодицам, исчезая в глубине ванны. Пиастри двигается осторожно, почти медитативно. Его прикосновения спокойные и выверенные. Он держит Ландо так бережно, как держат что-то бесконечно хрупкое. Каждое его движение продумано. Каждый жест аккуратен. Он словно боится причинить лишнюю боль даже случайно. И в этой тёплой воде, в тихом шуме струи, напряжение постепенно начинает отпускать Ландо. Не сразу, не полностью. Но достаточно, чтобы его плечи перестали быть каменными под руками Оскара.       Спустя минут тридцать они оба оказываются в комнате альфы: просторной, но уютной, с большими окнами, зашторенными плотными занавесками, и мягким ковром под ногами. И нет, последний не настаивал на этом, давая право выбора: Ландо мог отказаться, остаться наедине со своими мыслями, но что-то внутри подсказало ему, что сейчас лучше быть рядом с тем, кому он хоть немного доверяет. Поэтому теперь карий взгляд мог наблюдать за тем, как разморенный тёплой водой, заботой и лаской омега зарывался в одеяло, словно маленький зверёк, ищущий укрытия. Норрис устраивается поудобнее, вдыхая феромон альфы, которым была пропитана вся небольшая площадь комнаты.       Австралиец решает не лезть с расспросами о произошедшем, не сейчас, когда раны ещё свежи, а чужая душа кровоточит. Он видит, как дрожат пальцы омеги, как тот периодически замирает, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя, и понимает: любые вопросы могут травмировать парня ещё больше. К тому же он и так знает, кто виновник — палача Оскар знал в лицо и уже мысленно готовил ему план расплаты, продумывая каждый шаг возмездия. Но сейчас это всё может подождать. Главной задачей было поставить Ландо на ноги, огородить от всех тех мыслей и воспоминаний о произошедшем, о боли, о страхе, о чувстве беспомощности, которое, он уверен, до сих пор сжимает сердце омеги ледяными пальцами.       — Оск? — шепчет это кудрявое чудо, слегка приподнимая голову. Его голос звучит тихо, чуть хрипло после долгого молчания. Ландо хлопает своими густыми ресницами, которые отбрасывают тонкие тени на бледные щёки, и заглядывает бирюзой глаз прямо в самую душу, будто видит там всё: и хаос, и боль, и ту глухую тоску, что Оскар так старательно прячет.       Блять, ладно. Хаос мыслей, клубившийся в голове, можно пока отложить на неопределённый срок, хотя бы на несколько драгоценных минут, пока эти омуты смотрят так доверчиво, так искренне. Оскар ловит себя на том, что невольно задерживает дыхание, а внутри что-то сжимается, то ли от нежности, то ли от острой, физической боли за всё, что пришлось пережить этому парню. Он прочищает горло, стараясь вернуть себе самообладание, и опускается на край кровати. Движения получаются скованными, будто он не до конца верит, что сейчас может позволить себе эту слабость — просто быть рядом, без масок и ролей. Но не успевает Пиастри устроиться поудобнее, как его тут же настойчиво, но в то же время бережно, без намёка на грубость, тянут за руку. Омега осторожно устраивает голову у него на груди, прижимаясь ближе. Тёплое дыхание Ландо касается шеи Оскара, обжигая кожу мягкими выдохами. Постепенно его тело перестаёт дрожать. Напряжение, которое ещё недавно сковывало каждую мышцу, медленно отступает. Впервые за долгое время он ощущает не просто безопасность, а ощущение дома. Не места, а состояния. Того самого укрытия, которое можно найти только рядом с кем-то, кто не оттолкнёт и не потребует ничего взамен. Каменная стена, за которой наконец можно позволить себе ослабить защиту.       — Спасибо, что… — тихо начинает Ландо, но фраза так и остаётся незаконченной.       Оскар не даёт ему договорить. Он приподнимается на локтях и касается губ омеги лёгким, почти невесомым поцелуем. Осторожным до предела — так целуют человека, которого боятся ранить лишним движением. Его губы едва касаются чужих, словно проверяя, можно ли вообще позволить себе эту близость. Но Ландо это явно не устраивает. Он тихо урчит, звук выходит приглушённым, тёплым, и тут же перехватывает инициативу. Его пальцы цепляются за плечи альфы, удерживая на месте, а поцелуй становится глубже. Не грубым, не резким, а просто настойчивым. В нём появляется жизнь, энергия, упрямство. Небольшая, почти игривая борьба. Норрис не собирается позволять относиться к себе как к хрупкой фарфоровой фигурке: он углубляет поцелуй сам, медленно, уверенно, будто возвращает себе право на контроль хотя бы в этом моменте. Оскар чувствует это и не сопротивляется, наоборот, мягко уступает, позволяя британцу вести. Его ладонь ложится на спину омеги, поддерживая, удерживая рядом. Поцелуй становится теплее, живее, постепенно наполняясь тихим взаимным доверием.       — Отдыхай. Я посторожу твой сон, — выдыхает австралиец, и его голос звучит мягко, почти шёпотом, который не нарушит хрупкую тишину комнаты. Он осторожно протягивает руку и касается кудрей омеги пятёрней, легко взъерошивая их — едва заметное, бережное движение, в котором читается забота и тепло. Пальцы на мгновение задерживаются в тёмных локонах, будто альфа хочет запечатлеть в памяти этот момент навсегда.       Ландо поднимает на него взгляд. Его глаза всё ещё немного мутные от усталости и пережитого, но в них постепенно возвращается жизнь. Он смотрит долго, внимательно, словно пытается запомнить каждую мелочь: линию скул, спокойствие в карих глазах, чуть растрёпанные волосы, которые падают на лоб, слегка заметную складку между бровями, появляющуюся, когда Оскар сосредоточен. Он впитывает это всё жадно, молча, словно собирает по кусочкам картину человека, которому позволил остаться рядом. Потом его веки начинают тяжелеть. Сначала медленно, а затем всё заметнее. Тело наконец сдаётся усталости. Напряжение последних часов постепенно растворяется, уступая место тягучей сонливости. Омега ещё какое-то мгновение удерживает взгляд на лице Оскара, а затем тихо выдыхает и закрывает глаза. Дыхание постепенно выравнивается. Он засыпает не сразу, но спокойно — впервые за долгое время без тревожного напряжения в груди. Пиастри остаётся рядом. Не двигается, чтобы не разбудить его случайным движением. Его рука всё так же лежит в кудрях Ландо, иногда едва заметно перебирая пряди. Тишина в комнате становится мягкой и тёплой. И в ней альфа действительно сторожит чужой сон.

⌈ 𓃗 ⌉

      После того, как Оскар покинул манеж, в нём мгновенно наступило гнетущее затишье. Атмосфера среди всадников словно сгустилась, а приглушённые звуки внешнего мира окончательно растворились за стенами арены. Напряжение повисло в пространстве осязаемой пеленой, и Ферстаппен не выдержал первым. Не обращая внимания на взволнованные восклицания Шарля, он резко шагнул вперёд и вплотную приблизился к Сайнсу. Теперь он мог в деталях рассмотреть этого мерзавца: измятая одежда, ссадины на скуле, дерзкий, вызывающий взгляд — всё это только сильнее распаляло закипающую внутри ярость.       — Блять, вот смотрю на тебя и не понимаю, какие силы тебя вообще удерживают здесь, — практически выплёвывает голландец, так крепко стискивая кулаки, что костяшки побелели. В его глазах полыхает неприкрытая злость, а голос дрожит от едва сдерживаемого гнева. — Ты же самая натуральная мразь, насквозь гнилая, без единого проблеска совести.       — О‑о, — с хриплым, издевательским хохотом отвечает Карлос, сплевывая кровавый сгусток прямо под ноги Ферстаппена. Внезапно его лицо мгновенно меняется: смех гаснет, взгляд становится ледяным, а в уголках губ проступает жёсткая складка. — Британская сучка успела и тебе мозги промыть, да? Не лезь не в своё дело, Ферстаппен, а. Не то… — он делает многозначительную паузу, и его карие глаза резко обращаются куда‑то за спину альфы, туда, где неподвижно стоял монегаск, — не поздоровится кое‑кому.       — Да я тебя… — Макс резко заносит руку для удара, но в тот же миг её ловко перехватывают и мягко, но непреклонно опускают вниз. Чёрт бы побрал этого Леклера — вечно он появляется в самый неподходящий момент, словно местный миротворческий ангел с ангельской улыбкой, но стальной хваткой.       — Удачного дня, Карлос! — произносит Шарль с нарочито доброжелательной интонацией, широко улыбаясь. Его тон звучит до абсурдного вежливо на фоне только что разыгравшейся сцены. Он делает едва заметный жест, словно отпуская испанца, и тот, бросив последний колючий взгляд на голландца, разворачивается и стремительно уходит прочь, оставляя после себя лишь эхо тяжёлых шагов и шлейф невысказанной угрозы.       — За мной, — отрывисто бросает Макс, и в его голосе звучат стальные, не терпящие возражений нотки. Он резко разворачивается, едва не задев плечом стоящую рядом лошадь, и стремительно скрывается в небольшом подсобном помещении — тесном, с тусклым освещением и запахом овса.       Леклер на мгновение замирает, коротко сглатывает, а затем, не произнеся ни слова, молча следует за своим альфой. Его шаги по бетонному полу получаются почти бесшумными — он невольно старается приглушить звук, хотя напряжение в мышцах выдаёт внутреннее волнение. В груди неприятно давит: он хорошо знает этот тон Ферстаппена, знает, что сейчас последует непростой разговор, и от одной мысли об этом по спине пробегает холодок.       Дверь подсобки с тихим скрипом закрывается за ними, отсекая приглушённые звуки манежа — далёкие голоса, лязг оборудования, гудение вентиляции. В замкнутом пространстве атмосфера становится ещё более напряжённой, почти осязаемой. Шарль останавливается в паре шагов от Макса, опускает взгляд на свои руки. Пальцы чуть подрагивают, несмотря на все попытки сохранить внешнее спокойствие, и он ждёт, когда альфа заговорит первым. Воздух будто сгущается, наполняясь невысказанными вопросами и тяжёлым ожиданием.       — Ты вообще в курсе, с кем решил затеять играть в кошки-мышки?! — голос Ферстаппена дрожит от ярости, а глаза буквально пылают гневом. Он нависает над омегой, словно скала, и каждое слово выплёвывает с нажимом, будто острые осколки стекла. — Die klootzak — насильник и сталкер, которого нужно просто-напросто удавить, как бешеную собаку, а не играть с ним в мир-дружбу и жвачку! Я просто, блять, не понимаю тебя, ты совсем мозги растерял?!       Шарль медленно поднимает взгляд, стараясь сохранять хладнокровие, хотя внутри всё кипит. Он глубоко вздыхает, пытаясь унять бешеный стук сердца, и тихо произносит:       — Calme-Toi, Maxi, — в его голосе слышится твёрдость, смешанная с усталостью. — Я всё понимаю, поверь, но и рубить сплеча тоже нельзя. Нам придётся выждать подходящий момент, прежде чем нанести удар по Сайнсу. Нужно действовать расчётливо, а не поддаваться эмоциям.       Макс резко отшатывается, словно от пощёчины, и сжимает кулаки до хруста в суставах. Его лицо искажается гримасой отвращения и гнева, а на висках вздуваются вены.       — Какого, сука, подходящего момента?! — рявкает он, почти переходя на крик. — Эта wezen уже что-то сделала с Ландо, превратила его жизнь в ад, а теперь угрожает тебе, не побоявшись даже меня! Ты в своём уме спускать ему это с рук? Да он же конченый, безмозглый ублюдок, который заслуживает только смерти!       Всплеск чужой агрессии монегаск понимает почти мгновенно: если он сейчас не сделает хоть что-нибудь, то просто не переживёт этот момент. Эмоции накрывают слишком резко, слишком мощно, чтобы оставаться в стороне. Поэтому он действует, резко подаётся вперёд, обхватывая ладонями чужое лицо. Пальцы омеги с силой ложатся на скулы Макса, удерживая, не позволяя отстраниться. И в следующую секунду их губы сталкиваются во влажном, резком, почти диком поцелуе. В нём нет осторожности или нежности. Только чистый импульс, голая эмоция, которая вырывается наружу.       — Нет-нет, не смей меня затыкать таким образом, сучка! — сквозь низкое рычание выдыхает голландец. Слова звучат грубо, но сопротивление длится всего мгновение. Он пытается отстраниться, пытается сохранить контроль над ситуацией, но в итоге всё равно сдаётся. Неохотно, раздражённо, однако всё же поддаётся напору своей пары.       Его руки резко находят чужие бёдра. Он подхватывает Леклера под ягодицы одним уверенным движением и буквально прижимает его к ближайшей стене. Каменная поверхность холодная, контрастирует с горячими телами, с напряжением, которое между ними искрит. Ферстаппен снова вгрызается в его губы — теперь уже сам. Поцелуй становится глубже, тяжелее. В нём чувствуется злость, накопившаяся за долгое время, раздражение, ярость, которые он больше не пытается скрывать. Каждое движение губ грубое, настойчивое. Он словно пытается через этот поцелуй выплеснуть всё, что кипело внутри слишком долго.       — В следующий раз… — поцелуй почти сразу превращается в укус. Макс наклоняется к его уху и цепляет губами мочку, грубо оттягивая её зубами. От неожиданности Шарль резко втягивает воздух, и из груди вырывается сиплый, прерывистый вздох. — …если он снова что-нибудь брякнет в твою сторону, — продолжает голландец глухим, напряжённым голосом, — то даже твои замашки кота Леопольда не сработают. Понял меня?       Он говорит тихо, почти шёпотом, но в этом тоне слышится предупреждение. Пальцы сильнее впиваются в бёдра монегаска, удерживая его на месте у стены. Макс явно всё ещё на взводе, и в каждом его движении чувствуется остаточная злость.       — Tu es un crétin… — хрипло выдыхает Шарль.       Фраза едва успевает сорваться с губ, как он тут же срывается на тихое урчание. Альфа наклоняется ниже и прокусывает клыками кожу над феромоновой железой. Боль вспыхивает коротко, почти остро, но тут же растворяется в тёплой волне ощущений. Леклер невольно выгибается в его руках.       — Понял я, понял… — торопливо добавляет он, уже гораздо мягче, перехватывая дыхание. Макс на секунду задерживается у его шеи. Его дыхание горячо касается кожи, пальцы медленно скользят по спине омеги, будто проверяя, на месте ли он, не собирается ли снова выкинуть что-нибудь безрассудное.       — То-то же, — тихо произносит он.       И снова тянется к его губам. Теперь поцелуй совсем другой. Без прежней грубости, без злого напора. В нём остаётся только тяжёлое тепло, собственничество и почти неприкрытое обожание, которое голландец обычно предпочитает не показывать так открыто.