Против течения

Жесткий пол маруи врезался в спину, напоминая неровные стволы деревьев. Словно это были стволы древних деревьев дома — с гор Аллилуйя. Если закрыть глаза, можно было почти почувствовать их шершавую кору под ладонью, запах влажной древесины после ливня, тепло, исходящее от них в холодные ночи. А потом — толчок ногой, головокружительный полет с ветки на ветку, упругое сопротивление лианы в руке… Звук. Звук собственного смеха, раскатывающегося по скалам, звук своего своевольного банши, его гортанный рокот. ‎ ‎Он скучал так, что это разрывало грудь. ‎ ‎Тоска прогрызала его изнутри — естественно и тихо, не давая вздохнуть в этом новом, влажном, чужом месте. Тут он был бесполезен, вода не его стихия. Хотя он бы отдал все, чтобы быть «бесполезным» так, как был при прибытии сюда — на своих двоих, с луком в руке. Теперь же он — самый что ни на есть мертвый груз. Обуза для своей семьи, для нового клана, для всех. Как он посмотрит в глаза отцу? Не сын воина, а ноша, которую теперь приходится таскать с собой. Эта мысль жгла сильнее любой раны. ‎ ‎На крушении корабля, при битве у скал Трех Братьев, ему прострелили обе ноги. Это из-за приказа взять детей Салли живыми? Возможно. Но старший сын Джейка предпочел бы, чтобы ему прострелили легкое, нежели лишили возможности ходить. Связки были повреждены, задета кость — Т'сахик сказала, что повезло, что вообще остался жив, и про возможные шансы вернуть им подвижность, — но как бы он ни посылал яростные команды, парализованные нижние конечности оставались глухи, успешно игнорируя нейронные сигналы своего отчаявшегося владельца. Воспоминания того дня остались ночным кошмаром, что мучал его в особенно глубоком сне, смешиваясь с предсмертным криком кого-то из врагов и с обжигающим стыдом. Стыдом, что он выжил именно таким. ‎ ‎— Нетейам! Ты не ел с утра. — послышался обеспокоенный голос сестры. Кири. Она почти не отходила от него, все ее замечания звучали утрированно, потому что воспринимать ее всерьез, когда она то и дело закатывала глаза, выражая полный скепсис на лице, было просто невозможно. И от этой ее нарочитой, почти материнской заботы его тошнило. Он не ребенок, а старший брат, и это он должен заботиться о ней, а не наоборот. ‎ ‎— Я поем тогда, когда ты наконец выйдешь погулять. Твои навыки задержки дыхания сильно пострадают, если ты и дальше продолжишь стоять у меня над душой. — его голос прозвучал резче, чем он планировал. ‎ ‎Девушка нахмурившись отвела взгляд, ее руки, что только собирали ему нехитрый перекус, остановились, и она сложила их на груди, явно выражая недовольство и… укол? Да, он видел, как она чуть вздрогнула. Но пусть лучше она злится на него, чем тратит свою юность, протирая ему рот. ‎ ‎— Мы это обсуждали. Ло'ак скоро придет, и я так уж и быть, пойду упражняться. Ты должен поесть. — в ее голосе прозвучала мольба, от которой у него свело желудок. ‎ ‎— Вы что, поделили между собой время, когда будете за мной приглядывать? — спросил он с горькой усмешкой. ‎ ‎Кири встрепенулась. ‎ ‎— Конечно нет! Брат, почему ты все усложняешь. Мы стараемся, чтобы тебе не было скучно. ‎ ‎— Мне будет гораздо веселее при мысли о том, что вы резвитесь с другими на'ви вашего возраста. — парень попытался смягчить улыбку, но вышло что-то кривое и усталое. Он хотел их счастья, но каждое их «мы рядом» было напоминанием о том, что им приходится дежурить рядом с ним, тратя время, которое они могли провести за чем-то более полезным. ‎ ‎— Над тобой уже никто не издевается, мы смогли доказать, что достойны быть частью Меткайина. Ты должна найти пару-тройку друзей. — он намеренно сделал акцент, переведя стрелки на нее. ‎ ‎Кири глубоко вдохнула, явно обдумывая что-то, и, трагически выдохнув, уставилась на вход маруи. Небольшой бриз проникал сквозь полог. Девушка бы отдала все, чтобы раздвинуть его и потащить за собой брата как раньше, оставить его с их новообразующейся компанией и неподалеку рассматривать фауну Пандоры. Но теперь ее взгляд был полон бессилия. ‎ ‎— Если я отлучусь до заката, ты поешь? — с надеждой поинтересовалась Кири. ‎ ‎— Да, да, поем. — Нетейам заботливо взял из ее рук свой обед, как бы выпроваживая засидевшуюся девушку. Ложь далась ему легко. Она нехотя встала и, несколько раз обернувшись на брата, все же вышла под его короткие, ободряющие кивки. ‎ ‎Проводив взглядом покинувшую маруи сестру, он поглядел на пищу в своих руках. Аппетита не было который день. Он не был привередлив, но при попадании в рот любого съедобного объекта у него нещадно начинались рвотные позывы. Тело отказывалось принимать пищу, как будто соглашалось с его мыслями: зачем кормить того, кто не может принести пользу? Он отложил лист с едой. ‎ ‎Он просто смотрел в потолок. Ни злости, ни горечи — только пустота и гул в висках. Так длилось минуту. Или час. Он перестал чувствовать время. ‎ ‎Оглядев просторное помещение и внимательно проверив звуки за его пределами, он отодвинул кусок ткани, что служил ему одеялом. Ноги неприятно прожгло накатившим ознобом. Они, как и он сам, исхудали. Мышцы, когда-то рельефные и сильные, обвисли. Организм тратил и так скудные запасы на восстановление ран. Раны затянулись, а вот его состояние в норму не вернулось. Он выдохнул, и в выдохе этом была вся ярость на собственное бессилие. ‎ ‎Попробуй еще раз. ‎ ‎Уперевшись ладонями в жесткий пол, он сгреб под себя ослабевшие ноги, ощущая, как холодная, чужая плоть отзывается тупым гулом. Потом, закусив губу до крови, он ухватился за опорную конструкцию шатра — крепкий ствол, привезенный, должно быть, из леса. Такие же знакомые деревья в горах. Мысль придала ему дикой, безумной силы. Он потянулся вверх торсом, руки дрожали от напряжения. Опора помогла встать. Вернее, принять вертикальное положение. Он не стоял. Он висел на руках, а ноги, эти два безжизненных бревна, беспомощно волочились по полу. ‎ ‎По телу ударила волна головокружения, но он стиснул зубы. Он попытался перенести вес, заставить мышцы бедра хоть как-то напрячься. На секунду показалось, что правое колено дрогнуло. Надежда, острая и пьянящая, ударила в виски. И тут же ее пронзила резкая, как стрела, боль — электрический разряд, исходящий из глубины поврежденных тканей, взрыв белого света перед глазами. Руки разжались сами собой. Он рухнул на лежанку, как подкошенный, с глухим стуком, отдавив больную ногу. Воздух вырвался из легких со свистом. ‎ ‎Он лежал, уставившись в потолок маруи, ощущая, как стыд накатывает новой, горячей волной, смешиваясь с адской болью в ногах. Слезы жгли глаза, но он не позволил им вытечь. Воины Оматикайя не плачут. А что делают калеки? — едко спросил он себя. ‎ ‎Какая это попытка по счету? — промелькнуло в голове. Он уже сбился. ‎ ‎— А калеки валяются на полу. ‎ ‎Парень усмехнулся своей глупой шутке, перекатываясь на бок. Его смех пронесся по стенам маруи, звонкий и наполненный досадой от очередной беспомощности. ‎ ‎Беспомощность. Отец часто напоминал им об этом, который раз отгораживая от опасности. Но отгородить своих детей от всех угроз мира не получится, убеги хоть на любой кусок Пандоры. Каково это — когда твой ребенок чуть ли не умирает на твоих глазах, или, скажем, становится инвалидом? Джейку Салли пришлось это прочувствовать. ‎ ‎Самыми тихими ночами Нетейам слышал, как отец беззвучно плачет на краю моста их маруи. Слышал успокаивающий голос матери, что страдает не меньше. Но они оба молчат, глядя на сына не так, как раньше. В их глазах появилась жалость. И самое страшное, что Нетейам мог почувствовать на себе — это если бы там мелькнуло разочарование. Все, что на него возлагали, все надежды и ожидания — все рухнуло в одну несчастную ночь. ‎ ‎Взгляд привлек игрушечный торук, старая безделушка, вырезанная из дерева, которая по наследству передалась Тук. Он взял ее в руки, повертел, рассматривая трещинки на крыльях. ‎ ‎— Лесной мальчик? — голос вырвал его из оцепенения. ‎ ‎Нетейам встрепенулся. Резко вскинул голову, насколько позволяло ослабшее тело, и всмотрелся в пришедшего. Аонунг. Высокий юноша переминался с ноги на ногу у входа, искал место, куда мог бы положить сверток в руке. Он не смотрел на Нетейама — разглядывал плетение стен, утварь, все что угодно, только бы не встречаться взглядом с лежащим. ‎ ‎— Т'сахик передала травы и… люди твоего отца попросили отнести еще и компрессы. — из уст морского на'ви слово «компрессы» прозвучало странно, с чужим акцентом. Друзья отца, по совместительству ученые, не покидали окрестности с того момента, как старший сын Джейка получил травму. Чтобы не действовать Т'сахик Ронал на нервы, они появлялись не так часто, но достаточно, чтобы проверять состояние Нетейама и передавать по возможности людские средства. Как сейчас. ‎ ‎Нетейам измученно улыбнулся. ‎ ‎— Передай ей мою благодарность. Можешь положить их рядом. ‎ ‎Аонунг кивнул, неспешно шагнул внутрь и положил сверток на лист с едой, который все еще не опустел. Он замер, глядя на нетронутый перекус. Слишком долго. Потом перевел взгляд на ноги Нетейама, укрытые тканью. И снова на еду. Нетейам почувствовал, как в груди начинает закипать глухое раздражение. ‎ ‎— Тебе в твоем положении нужно хорошо питаться. — слова будто выскользнули изо рта, так быстро, что Аонунг не успел осознать, как это могло прозвучать. ‎ ‎Нетейам скривился, сжав игрушку до побеления пальцев. Он не готов был слышать жалостливые наставления от чужих ему на'ви. Семья и друзья — еще куда ни шло, скрепя сердце он мог выдержать их заботу. Но кто такой Аонунг? Он слышал, что тот сблизился с Ло'аком, исправился, стал добрее к ним. Несмотря на это, Нетейам все помнил. Хотя это не отменяло того факта, что с Нетейамом у них были товарищеские отношения, которые строились на взаимоуважении. При мысли об этом складка между бровей разгладилась. Аонунг просто из вежливости посоветовал ему есть побольше. И совсем не важно, что он так неудачно акцентировал его положение. ‎ ‎— Да, я знаю. — фраза далась тяжело, хотя прозвучала довольно обыденно. Нетейам в мыслях похвалил себя за это. — Спасибо, Аонунг. Не смею тебя больше задерживать. ‎ ‎Аонунг хмыкнул и, разочарованно отвернувшись, сделал шаг к выходу. А потом остановился. Замер, глядя на колышущийся полог. Нетейам ждал. Тишина тянулась слишком долго. ‎ ‎— Тебя оставили здесь одного. Не скучно? — не оборачиваясь, спросил Аонунг. ‎ ‎— Нет. ‎ ‎Аонунг медленно повернулся. Теперь он смотрел прямо — в глаза, не отводя взгляда. ‎ ‎— В тебе что-то поменялось. — он протяжно выдохнул, игнорируя то, как Нетейам скрипнул зубами. ‎ ‎"Skxawng", — подумал Нетейам. Ты серьезно? Конечно, поменялось. Он не может пошевелить даже пальцем нижней части тела. ‎ ‎— Да? И что же? ‎ ‎— У тебя хуже получается сдерживать негативные эмоции. За наш непродолжительный диалог я уловил порядка трех-четырех твоих проколов. — Аонунг замолчал, будто вспоминая. — Раньше число еле достигало двух. Я… следил. ‎ ‎Нетейам моргнул. Следил? Зачем? ‎ ‎— Аонунг, ты издеваешься? ‎ ‎— Нет. Вовсе нет. ‎ ‎Он стоял на месте. Не уходил. Просто стоял и смотрел — без жалости, без насмешки. С каким-то странным, тяжелым вниманием, от которого у Нетейама внутри все переворачивалось. ‎ ‎— Выйди, пожалуйста. ‎ ‎— Что? ‎ ‎— Выйди! ‎ ‎Нетейам всегда славился меткостью — талант матери. Игрушечный торук, пущенный с яростью, на которую только было способно его обессиленное тело, врезался Аонунгу точно в переносицу. ‎ ‎Тот широко распахнул глаза от неожиданности, схватился за ушибленный нос. На секунду в его взгляде вспыхнула ярость — он готов был влезть в драку, если бы его не останавливал факт. Факт того, что Нетейам не в состоянии драться. Будто прочувствовав намерения парня, Нетейам еще больше вспыхнул, запустил в Аонунга всем, что попадалось под руки. ‎ ‎— Ладно! Ладно! Ухожу я. Все равно меня Коро снаружи ждет. ‎ ‎Аонунг действительно вышел, но у самого входа задержался на секунду — бросил взгляд через плечо, будто хотел что-то добавить. И не добавил. Нетейам тяжело дышал. Его несвойственное самому себе поведение напугало и озадачило. Сердце беспокойно билось, а в конечностях неприятно саднило. ‎ ‎Не прошло и минуты после того, как Аонунг покинул семейную маруи Салли, как Нетейам услышал удаляющиеся голоса. ‎ ‎— Слушай, ну ты сам напросился. — узнаваемый голос Коро звучал раздраженно. — Пошли, чего с этим психом возиться? Сам же говорил, что просто проведать зашел по-соседски, а он в тебя вещами кидается. ‎ ‎— Коро. ‎ ‎— Да ладно, я ж ничего такого… ‎ ‎Голоса стихли. ‎ ‎Нетейама будто холодной водой окатило. Вот как. Аонунг просто «по-соседски» зашел поглазеть на калеку. Наверное, им было весело глумиться над некогда сильным воином. ‎ ‎Он сидел неподвижно, вцепившись в край лежанки. Разум затуманила тупая ярость, губы поджались, а взгляд расплылся. Это была последняя капля. Он все это время терпел приторно-жалостливые взгляды, тихие усмешки, снисхождение. ‎ ‎Нет. ‎ ‎Это в последний раз они видят его таким. ‎ ‎И тут тишину маруи прорезал отдаленный, но ясный смех Коро. Ему вторили другие молодые голоса. Они уходили, но их веселье, их легкость, само их существование в мире, где можно просто уйти — все это зависло в воздухе, как яд. ‎ ‎Он не позволит им смеяться. ‎ ‎Он больше не будет обузой. ‎ ‎Взгляд Нетейама упал на принесенную Тук длинную, крепкую ветку, прислоненную к стене. Малышка притащила ее непонятно для чего — может, поиграть, может, просто нашла, — но сейчас она стала для него единственным шансом. ‎ ‎Руки, помнящие, как чинить тетиву и вырезать стрелы, действовали почти на автомате, пока разум кипел от ярости. Раньше он держал оружие. Теперь держал опору. Раньше он шел первым. Теперь учился идти заново. Движения были грубыми, неискусными, но функциональными. Он очистил ветку от мелких сучков, снял кору там, где будет упор под мышку, обточил конец для устойчивости. Когда простейший костыль был готов, он долго смотрел на него, сжимая рукоять, ощущая ее шершавость. ‎ ‎Он использовал свое творение как рычаг, упираясь в пол руками и подтягивая тело. Процесс был медленным. Наконец, он встал, опершись на костыль. Вернее, на него и на одну ногу: правая, подгибаясь, едва касалась пола, левая безжизненно висела. Он стоял, вцепившись в самодельную опору так сильно, что суставы побелели. ‎ ‎Так началось его долгое времяпрепровождение. ‎ ‎Сначала он просто стоял, привыкая к неестественному вертикальному миру, к головокружению, к дикой, пульсирующей боли в спине и руках. Пальцы, сжимающие костыль, начали неметь, поясницу простреливало при каждой попытке перенести вес, а беспомощно висящие ноги отзывались глухой, ноющей болью. Он стоял и смотрел в пустоту, пока солнце за пологом смещалось, отбрасывая движущиеся полосы света по стенам маруи. Потом он попытался сделать шаг. Костыль скользнул, колени подкосились, тело падало. Он падал на мягкие шкуры, отползал обратно, хватал свое деревянное копье и поднимался снова. И снова. С каждой попыткой его дыхание становилось хриплым свистом, а пот заливал глаза, но взгляд горел изнутри неистовым, почти безумным огнем. ‎ ‎Когда за пологом стали видны первые отблески заката, окрашивающие влажный воздух в цвета индиго и огня, он все еще стоял. Тело превратилось в один сплошной болезненный узел: руки дрожали мелкой дрожью, спина горела огнем, а в ногах пульсировала тупая, выматывающая боль от долгого висячего положения. ‎ ‎Именно в этот момент, когда тени уже удлинились, а силы были на исходе, послышались легкие шаги. Полог откинулся. ‎ ‎— Нетейам!.. ‎ ‎Кири замерла на пороге, выпустив из рук сверток с морскими дарами. ‎ ‎Она увидела брата. Он стоял посреди маруи, опираясь на длинный, грубо обработанный костыль. Фигура его была сгорблена, руки дрожали от перенапряжения, по бокам и спине стекал пот. По его состоянию девушка поняла, что брат находился в таком положении как минимум несколько часов, если не все время ее отсутствия. ‎ ‎У нее перехватило дыхание. ‎ ‎— О, Великая Мать… — прошептала она. Глаза защипало. — Ты… ты зачем? — голос сорвался, она шагнула к нему, но остановилась, боясь, что от любого прикосновения он рухнет. ‎ ‎Нетейам медленно перевел на нее взгляд. Движение далось с огромным трудом. ‎ ‎— Кири. — голос умоляюще сорвался. — Принеси еще веток. Побольше и покрепче. ‎ ‎Он перехватил костыль удобнее, перенес вес, и на губах его — впервые за долгое время — появилось подобие усмешки. Кривой, безумной, но настоящей. ‎ ‎— Я буду заново учиться ходить.