Kiss

В прокуренном полумраке бильярдной, где зеленое сукно стола светилось единственным островом жизни, Данил Лазарев чувствовал себя не режиссером, а скорее укротителем хаоса. В руках у него была не плетка, а старая кий, который он использовал как указку, выстраивая кадр. – Ань, друг мой, ты - не статуя. Ты - человек, который только что забил последний шар и понял, что ставка в этой партии была его душа, – говорил Данил, жестикулируя свободной рукой. Бао Ань, гибкий и пластичный, как стебель бамбука, послушно менял позу, но в глазах его плясали чертики, понятные только им двоим. Их общий друг Саша, взявший на себя роль осветителя, возился с софитом, пытаясь поймать нужный «теплый» свет. – Дань, может, добавим сюда красный? Для страсти? – крикнул Саша из угла, щурясь от яркой лампы. – Красный будет потом, в монтаже, – не оборачиваясь, ответил Данил, делая шаг к Аню. – Сейчас мне нужна эта холодная эстетика одиночества. Представь, что ты один во всем клубе. Тишина звенит в ушах. Ань медленно провел ладонью по борту стола, и этот жест вдруг резанул по памяти Данила острым, как лезвие, воспоминанием. Лето. Тот самый дом, пропахший медом и скошенной травой. Такой же стол, зеленое сукно, нагретое солнцем, льющемся из панорамных окон. Они тогда дурачились и партия была не на жизнь, а на смерть. Данил помнил, как Ань, смеясь проиграл. Как в наказание Данил потребовал танец, а потом сам прижал его к этому самому сукну, жесткому и скользкому. Запах кожи и мела. Сбившееся дыхание. Стук костяшек о деревянный борт, когда Ань, запрокинув голову, вцепился в него пальцами, пока Данил целовал его ключицы, спускаясь все ниже. Сукно царапало разгоряченную спину, оставляя красные следы, а мир за окном перестал существовать, сжавшись до размеров этого стола, до сладкого, пьянящего безумия. – Эй! Земля вызывает Данька! – голос Саши вырвал его из сладкого плена. – Ты завис. Так нормально? – Саша указал на настроенный свет и, не дожидаясь ответа, махнул рукой. – Ладно, я отойду пока, а вы тут репетируйте движения. Зовите, как будете готовы к дублю. Как только за Сашей закрылась дверь, тишина в комнате стала вакуумной, давящей и одновременно электризующей. Лазарев медленно положил кий на сукно. Звук показался оглушительным. Ань стоял у дальнего борта, все еще в образе, но взгляд его изменился - стал тем самым, летним. – Ты помнишь? – тихо спросил Данил, делая шаг навстречу. Его голос сел до хрипотцы. – Я никогда не забывал, – так же тихо ответил Ань. Данил сократил расстояние в одно мгновение. Он шагнул к Аню, наступая на него, и тот инстинктивно попятился. Это было не отступление, а танец, где один ведет, а другой доверчиво следует. – Дань, здесь Саша… – выдохнул Ань, упираясь спиной в тяжелый край стола. – Саши сейчас нет, – выдохнул Данил ему в губы, прежде чем впиться в них поцелуем. Это не был нежный поцелуй, скорее голод, две секунды промедления и год воспоминаний. Данил целовал его жадно, руками впиваясь в талию, прижимая к себе так сильно, что, казалось, между ними не осталось ни воздуха, ни пространства. Он толкал Аня бедрами, заставляя его запрокинуть голову и сесть на край бильярдного стола. Сукно под ладонями Аня было точно таким же, как тогда - шершавым и прохладным. Данил, не разрывая поцелуя, оказался между его разведенных коленей. Руки его блуждали по телу Бао: по спине, по пояснице, зарывались в волосы. Он оторвался от губ только для того, чтобы проложить дорожку из поцелуев вниз, к шее, чувствуя, как бьется под кожей пульс, чувствуя солоноватый привкус пота и парфюма. Он сжимал его плечи, спускаясь все ниже, к шарфу, кусал мочку уха, слушая сбившееся, хриплое дыхание азиата. – Тсс... – шепнул Даня куда-то в ямочку под кадыком, чувствуя, как Ань выгибается ему навстречу, забыв и про Сашу, и про клип, и про весь мир. Зеленый свет софита заливал их фигуры, сплетенные в тени над бильярдным столом, превращая сцену в кадр из фильма, который они никогда не покажут, но который будет у них в памяти вечно. Где-то за стеной хлопнула дверь, послышались шаги Саши, возвращающегося, но для них двоих время снова остановилось. Звук шагов в коридоре был подобен ведру ледяной воды. Сначала его уловил Ань - он замер под губами Данила, а потом и сам Данил почувствовал, как напряглось тело друга. – Саша, – выдохнул Ань ему в губы, но не отстранился, словно не в силах разорвать эту связь. Рыжий на секунду прикрыл глаза, делая глубокий вдох, пытаясь усмирить бешено колотящееся сердце. Он оторвался от шеи, но не отошел, оставаясь между его коленей, лбом касаясь лба. В полумраке их дыхание смешивалось, создавая облачко пара, которого не могло быть в душной бильярдной. – Я знаю, – прошептал Лазарев. Шаги приближались, мкрипнула половица прямо за дверью. Данил сделал шаг назад, и это движение далось ему с невероятным трудом. Азиат соскользнул со стола, поправляя сбившийся шарф , проводя дрожащей рукой по волосам. Щеки его горели румянцем, который не мог скрыть никакой софит. Данон метнулся к монитору, схватил в руки рацию, делая вид, что изучает отснятый материал. Кий так и остался лежать на сукне - там, где он его бросил. Дверь открылась. В проеме появился Саша, потирающий озябшие руки и стряхивающий с куртки несуществующие пылинки. – Ну что, боевые товарищи, прогулялся, – объявил он бодро и в своей манере – Промерз, как собака, на этом ветру. Вы тут как? Придумали что-то гениальное? Тишина в комнате длилась ровно секунду, но для всех троих она показалась вечностью. Ань стоял, вцепившись пальцами в борт стола так, что костяшки побелели. Данил, не поднимая глаз от монитора, нажал какую-то кнопку, хотя монитор был выключен. – Да, – голос Данила прозвучал на удивление ровно, только легкая хрипотца выдавала его состояние. – Я понял, чего не хватает в кадре. – Он поднял голову и посмотрел на Аня. Взгляд их встретился - короткий, но насыщенный, говорящий больше любых слов. – Ань, ты сидишь на столе, как сейчас. Только расслабься. Ты не жертва, ты победитель. Ты только что выиграл партию, понимаешь? У тебя в руках должен быть кий, но ты не смотришь на него, а в пустоту. Саша, ничего не подозревая, засуетился вокруг софитов, поправляя свет. – Так, сейчас сделаем. Дань, а может, дымку добавить? – Добавим, – кивнул Данил, не сводя глаз с Аня. —– Потом. Нго Бао медленно выдохнул, расслабляя пальцы, и позволил себе откинуться назад, упираясь руками в сукно. Он смотрел куда-то в сторону, но краем глаза видел только Данила. В этом взгляде было все: и благодарность за то, что не дал им попасться, и обещание, и вопрос "что дальше?". Данил подошел к нему, теперь уже как режиссер, поправляя складки одежды, касаясь его плеча, и эти касания были совершенно другими - профессиональными, отстраненными. Но когда его пальцы на секунду задержались на чужую шею, поправляя шарф, он почувствовал, как тот вздрогнул. – Замри, – тихо сказал Данил, отходя к камере. – Саша, свет давай. Комната наполнилась ярким светом, разгоняющим полумрак. Тени отступили, и вместе с ними отступило то наваждение, что владело ими минуту назад. Осталась только работа. Саша щелкал переключателями, довольно хмыкая. Камера зажужжала, записывая. Лазарев смотрел в видоискатель на своего друга, который послушно играл роль, но в глубине его глаз все еще горел тот самый огонек, зажженный несколько минут назад. – Отлично, – сказал Данил в объектив, хотя обращался к Аню. – Еще дубль. Саша потянулся к телефону, зазвонившему в кармане. – Да, мам? – он отошел к окну, прикрывая микрофон ладонью. – Сейчас, я на съемках... Нет, все нормально... – Голос его стал тише, когда он вышел в коридор, оставляя дверь приоткрытой. В комнате снова стало тихо. Только гул софитов и дыхание двоих людей, разделенных несколькими метрами и камерой. Данил не отрывался от видоискателя, но азиат знал - он смотрит не на картинку, он смотрит на него. По-настоящему. – Помнишь тот дом? – тихо спросил Ань, не меняя позы, почти не шевеля губами. Данил медленно выдохнул, пальцы дрогнули на кнопке записи. – Я ничего не забыл, – ответил он так же тихо. – Ни звука. Ань чуть заметно улыбнулся - той самой улыбкой, которой улыбался тогда, когда они лежали рядом на кровати после всего, глядя в потолок и слушая, как за окном стрекочут цикады. – У меня до сих пор шрам от борта на спине, – сказал Ань, и в голосе его послышались смешливые нотки. Данил не выдержал, рассмеялся коротко, приглушенно, закрывая рот ладонью, чтобы не услышал Саша. – Врешь, – выдохнул он сквозь смех. – Проверь, – Ань поднял бровь, глядя прямо в объектив, и это был вызов. Гул софитов заглушал их голоса, но не мог заглушить тока, бегущего между ними. Данил оторвался от камеры и сделал шаг к столу. – Ты специально? – спросил он, останавливаясь в полуметре. – А ты? – парировал Ань, не двигаясь с места. В коридоре голос Саши становился громче - он заканчивал разговор. – Сегодня, — быстро сказал. –После съемок. Приезжай ко мне. Лазарев кивнул - едва заметно, только для них двоих. Дверь скрипнула, возвращая Сашу в комнату. – Ну что, все в порядке, – объявил он, убирая телефон. – Продолжаем? Данил уже стоял за камерой, делая вид, что проверяет настройки. Ань сидел на столе в той же позе, глядя в пустоту, но теперь в уголках его губ пряталась улыбка, которую не могли увидеть софиты. Камера зажужжала снова, фиксируя мгновение. Но настоящая магия происходила за кадром, в тех взглядах и обещаниях, что не записывались ни на одну пленку.

***

Вода в душевой кабине лилась горячая, почти обжигающая, но Ань не чувствовал температуры - только то, как тугие струи барабанят по плечам, разбиваются о ключицы, стекают по спине, унося с собой усталость долгого съемочного дня. Пар заполнил тесное пространство, оседая на плитке мутной пеленой, сквозь которую едва угадывались очертания тела. Он стоял, уперевшись ладонями в стену перед собой, позволив воде беспрепятственно омывать затылок, шею, лопатки. Глаза закрыты. В голове - ни одной мысли, только белый шум льющейся воды и где-то глубоко, на самом дне сознания, пульсирующее воспоминание сегодняшнего вечера. Рука медленно оторвалась от стены. Пальцы скользнули к шее - влажной, горячей, с бьющейся под кожей жилкой. Азиат провел по ней, словно проверяя пульс, словно пытаясь нащупать то место, которого касались губы Данила каких-то пару часов назад. Ладонь легла на кадык, чуть сдавила - не больно, а скорее пробуя на ощупь собственную плоть, чувствуя ее податливость и силу одновременно. Ань запрокинул голову, подставляя лицо воде. Струи хлестали по векам, по губам, затекали в рот, и он глотал их, смешанные с воздухом, чувствуя, как они проходят внутрь, заполняя пустоту, которую не мог заполнить никто, кроме... Он не позволял себе додумать эту мысль. Рука поползла ниже. От шеи по груди, оставляя на коже мокрую дорожку, которую тут же смывали новые потоки воды. Пальцы прошлись по напряженным мышцам груди, задержались на соске, сжали его - коротко, резко, заставив выдохнуть сквозь зубы пар в воздух. Дальше - вниз, по рельефу живота, по дорожке темных волос, уходящей под воду, к паху. Ладонь замерла на лобке. Пальцы сжались в кулак, прижимаясь к кости, к корням волос, к тому месту, где тело становилось особенно чувствительным даже к такому простому прикосновению. Ань стоял неподвижно, только грудь вздымалась чаще, только вода продолжала свой безжалостный бег по напряженной спине. Медленно, очень медленно он разжал кулак. Рука, все еще дрожащая от напряжения, скользнула ниже, и Нго чуть согнул колени, подаваясь корпусом вперед, ближе к прохладной плитке стены. Он уперся в нее свободной рукой - локоть прямой, пальцы растопырены, впиваются ногтями в глазурованную поверхность, ища опору в мире, который вдруг стал зыбким. Вторая рука ушла за спину. Он не смотрел, что делает - глаза все еще закрыты, лицо под водой, губы приоткрыты в беззвучном вздохе. Пальцы сами нашли то, что искали - горячую, влажную кожу, скользкую от воды, податливую от жара. Сначала просто прикосновение. Кончики пальцев скользнули по чувствительному месту, очерчивая контур, дразня, заставляя спину выгнуться сильнее. Потом надавили - чуть-чуть, пробуя, проверяя готовность тела подчиниться. Ань выдохнул, и этот выдох превратился в пар, смешался с водой, унесся в вентиляцию. Пальцы вошли внутрь. Медленно, как ножницы, раздвигая, растягивая, заставляя мышцы сжиматься вокруг них в инстинктивной попытке вытолкнуть чужеродный предмет. Он знал это ощущение - тепло, теснота, сопротивление, которое постепенно сдается под настойчивостью. Второй палец присоединился к первому, и закусил губу, чувствуя, как растяжение становится сильнее, как тело принимает, подстраивается, начинает двигаться в такт его собственным движениям. Локоть упертой в стену руки дрожал от напряжения. Лопатка ходила ходуном под мокрой кожей. Ань чуть наклонился ниже, почти касаясь лбом плитки, давая пальцам войти глубже, и вода стекала по его спине, попадала в ложбинку между ягодицами, смешивалась с потом, делая скольжение легче, интимнее, почти невыносимее. Он двигал рукой медленно - туда-обратно, туда-обратно, как ножницы режут ткань, как волны лижут песок. Ритм, который задавало тело, был древним, первобытным, не требующим мыслей. В голове не осталось ничего - только ощущения, только жар, только тугое кольцо мышц вокруг собственных пальцев. И вдруг - вспышка. Лицо Данила. Его руки. Его губы на шее сегодня в бильярдной, когда Саша курил за дверью, а мир сузился до размеров одного дыхания, одного движения, одного обещания, данного шепотом. Пальцы внутри дернулись, надавили сильнее, ища ту самую точку, которая превращает тело в натянутую струну. Ань застонал - коротко, сдавленно, уткнувшись лицом в прохладный кафель, чувствуя, как губы скользят по мокрой глазури. Он представил, что это не его пальцы. Что это Данил стоит сзади, прижимаясь грудью к его спине, дыша в затылок, шепча что-то бессвязное, пока его руки делают то же самое - растягивают, готовят, заставляют тело гореть изнутри. Ань выгнулся сильнее, почти вставая на цыпочки, принимая пальцы глубже, шире, и вода продолжала литься, смывая всё - усталость, сомнения, остатки дня, - оставляя только чистое, обнаженное желание. – Даня... – выдохнул он в стену, и пар унес это имя, растворил его в себе, сделал частью вечерней тишины. Рука замерла внутри на мгновение, чувствуя, как тело пульсирует вокруг нее, как дыхание сбивается, как сердце колотится где-то в горле. А потом медленно, очень медленно пальцы выскользнули наружу, оставляя после себя пустоту и дрожь. Ань открыл глаза. Вода все так же лилась, заливая лицо. Перед глазами - белая плитка, размытая паром, с которой стекали капли, рисуя причудливые узоры. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как постепенно возвращается реальность - холодок плитки под щекой, жжение в перетруженных мышцах, гул вентиляции. Сегодня. После съемок. Он приедет. Ань выключил воду и долго стоял в наступившей тишине, слушая только стук собственного сердца и капли, падающие с тела на пол душевой.

***

Щелчок замка прозвучал в тишине прихожей громче, чем обычно. Ань на секунду замер, поправляя домашнюю футболку, которая и так сидела идеально, провел рукой по еще влажным после душа волосам и открыл дверь. Данил стоял на пороге, чуть сощуренный от яркого света лампочки на лестничной клетке. В руках - рюкзак и букет белых хризантем, нелепый в этой полуночной обстановке, но такой...Симпатичный. Куртка нараспашку, щеки раскраснелись от холода. – Привет, – выдохнул Ань и, шагнув вперед, коснулся губами его щеки. Коротко, сухо, почти церемонно, но губы задержались на секунду дольше, чем требовала простая вежливость. Он отступил вглубь прихожей, освобождая проход, и прислонился спиной к стене, наблюдая, как Данил заходит, закрывает дверь, ставит цветы на тумбу. Движения у него были неторопливые, основательные - он всегда так делал, словно приручал пространство, давал ему привыкнуть к своему присутствию. – Замерз? – спросил Ань, глядя, как Данил стаскивает ботинки, носком носка помогая пятке. – Не особо. Там ветер, но я на такси, – Данил расправил плечи, скидывая куртку, и повесил ее на крючок. Под ней оказался простой серый свитер крупной вязки, который Ань видел уже сотню раз, но сейчас почему-то рассматривал с особым вниманием - как свет играет на мягкой шерсти, как облегает плечи. – Проходи, – Ань кивнул в сторону комнаты и первым двинулся по коридору, чувствуя спиной взгляд Дани. Комната Аня была небольшой, но уютной - игровое кресло у стола с монитором, двухместная кровать у стены, заваленная пледом и парой подушек. Бао плюхнулся в кресло, откинув голову на подголовник, и закрутился из стороны в сторону, как делал всегда, когда садился. Лазарев опустился на край кровати, пружины мягко скрипнули. Он откинулся назад, опираясь на руки, и оглядел комнату. – У тебя здесь ничего не меняется, – заметил он с лёгкой улыбкой. – Всё тот же бардак на столе. – Бардак - это творческий беспорядок, – парировал Ань, кивая на разбросанные по столу стикеры с заметками для песен. – Ты просто не понимаешь современного искусства. – Я креативщик, между прочим, – Даня притворно нахмурился. – Я всё понимаю. Например, я понимаю, что этот стикер с надписью «купить молоко» не имеет отношения к твоему творчеству. Ань расхохотался, запрокидывая голову. Смех его был звонким, легким, заполняющим комнату. – Ладно, поймал. Но вообще я сегодня продуктивно поработал. После съемок сел, набросал пару строк. – Покажешь? – Не-а, – Ань покачал головой, все еще улыбаясь. – Сначала запишу черновик. А то сглазишь. Данил фыркнул, закатывая глаза: – Не смейся, это рабочий процесс. Несколько минут они болтали ни о чем - о Саше, который чуть не спалил им весь свет, о странном заказе, который Данил получил на неделе, о новом треке, который Ань никак не мог свести. Смеялись легко, перебивали друг друга, жестикулировали - всё как всегда, как сотни раз до этого. А потом Ань замолчал. Просто перестал говорить посреди фразы, глядя куда-то мимо Данила, в стену. Улыбка еще держалась на губах, но глаза стали другими - темными, глубокими, ушедшими внутрь себя. Воспоминание накрыло внезапно, как волна: горячая вода, пар, плитка под щекой, собственные пальцы внутри, сбитое дыхание и имя Лазарева, сорвавшееся с губ в пустоту. Жар прилил к щекам, хотя в комнате было прохладно. Ань моргнул, возвращаясь в реальность, и встретился взглядом с Данилом. Тот смотрел на него вопросительно, чуть склонив голову. – Ань? Ты чего? Вместо ответа Ань медленно поднялся с кресла. Два шага, и он уже стоит перед Данилом. Тот приподнялся на кровати, готовый то ли встать, то ли спросить снова, но Ань не дал ему этой возможности. Он взял чужое лицо в свои руки, кожа теплая, чуть колючая от вечерней щетины. Большие пальцы легли на скулы, остальные - на затылок, зарываясь в волосы. Данил замер, глядя снизу вверх, и в этом взгляде было всё: и удивление, и понимание, и то самое, что они оба прятали слишком долго. Ань склонился и поцеловал его. Медленно. Аккуратно. Губы к губам, без спешки, пробуя на вкус, вспоминая, как это было тогда, в доме с бильярдом, и как было сегодня в прихожей, когда он коснулся его щеки. Поцелуй углублялся, становился настойчивее, и Ань чувствовал, как Данил отвечает, как его руки ложатся на талию, притягивая ближе. В какой-то момент равновесие потерялось. Ань толкнул Данила в грудь, и тот послушно опрокинулся на спину, утягивая Аня за собой. Кровать жалобно скрипнула, но они не обратили внимания. Ань оказался сверху, сидя на бедрах Данила, колени по бокам его тела. Он уперся ладонями в его грудь - прямо в мягкий свитер, под которым угадывалось тепло, сердцебиение, жизнь. Сверху вниз смотрел на него - на разметавшиеся по подушке волосы, на припухшие от поцелуя губы, на глаза, в которых плескалось темное, глубокое море. – Я ждал этого, – выдохнул Ань, чуть покачиваясь на нем, чувствуя, как под ним напрягаются мышцы бедер Данила. – Весь вечер. Всю неделю. Всю жизнь. Данил усмехнулся - той самой усмешкой, от которой у Аня поджилки тряслись. – Долго же ты собирался, – хрипло сказал он, и руки его скользнули вверх по бедрам Аня, останавливаясь на талии, сжимая. – Зато теперь, – Ань наклонился ниже, касаясь губами его губ, но не целуя, дразня, – я никуда не тороплюсь. – И поцеловал снова - глубоко, властно, чувствуя, как ладони Данила на спине прижимают его ближе, как в комнате становится жарко, как мир за окном перестает существовать, оставляя только двоих - на кровати, в полумраке, в обещании ночи, которая только начиналась.