ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Запах всегда возвращался первым. Запах дешевого саке, въевшийся в деревянные стены старого дома так глубоко, что никакой ремонт, никакая побелка не могли бы его вытравить, потому что он был уже не на поверхности, а внутри, в самих волокнах древесины, впитавших годы пьянства, пота и страха. Запах перегара, смешанный с тяжелым духом немытого тела, с нотками прогорклого масла от жареной рыбы и сырости, идущей от моря. Восемь лет жизни в этом запахе, в этой тишине, которая никогда не была настоящей тишиной, потому что всегда ждала — ждала ночи, ждала крика, ждала звука падающего тела. Кендзи давно перестал вздрагивать, когда мать начинала плакать. Он просто лежал на своем футоне, глядя в потолок, где от изголовья к окну тянулась длинная трещина, похожая на реку. Река эта начиналась у него над головой, текла мимо старого пятна от протечки, напоминающего озеро, огибала островок вздувшейся штукатурки и упиралась в мутное окно, за которым всегда было или слишком темно, или слишком светло, но никогда — правильно. За фусумой, которая никогда не закрывалась плотно голос матери жил отдельной жизнью. Он не принадлежал ей. Он существовал сам по себе, тонкий, срывающийся, слова налетали друг на друга, захлебывались, тонули в слезах и вязкой, липкой панике, которая, казалось, сочилась сквозь бумажную перегородку и оседала на коже Кендзи липким, холодным потом. — Не виновата я, Такаши, не виновата, клянусь тебе, клянусь могилой матери, он сам зашел, спросить хотел, я ничего не делала, я сразу сказала уходи, я... Голос отчима перекрывал ее, тяжелый, пьяный, с хрипотцой многодневного перегара. Кендзи всегда знал, когда отчим пьян. Он определял это по звуку шагов еще на пороге, по тому, как сдвигалась фусума, по тяжелому, влажному дыханию, по запаху, который заполнял дом быстрее, чем сам отчим успевал разуться. В такие ночи дом сжимался. Стены становились ближе, потолок опускался, воздух густел, превращаясь в желе, в котором каждое движение давалось с трудом. Мать превращалась в тень, в пятно на фоне стены, пытающееся стать невидимым. — Шлюха! — рев отчима сотрясал перегородки, заставляя дребезжать старую лампу под потолком. Тяжелые шаги давили пол, и Кендзи чувствовал вибрацию сквозь тонкий матрас, сквозь собственные кости, сквозь стиснутые зубы. — Я гнию на этом проклятом судне, спина не разгибается, а ты? Ты ноги раздвигаешь перед каждым, кто мимо порта идет? Я работаю как проклятый, а ты тут... Дальше можно было не слушать. Кендзи знал этот сценарий наизусть, знал все интонации, все паузы, все моменты, за которыми следовал звук удара. Он лежал неподвижно, глядя на свою реку на потолке, и считал удары собственного сердца, потому что знал: движение привлекает внимание. Внимание приносит боль. Кендзи смотрел на свои руки, вытянутые поверх тонкого, застиранного одеяла. Руки были маленькими, детскими, и Кендзи думал о том, что руки эти ничего не умеют. Совсем ничего. Только сжиматься в кулаки под одеялом, сжиматься так сильно, чтобы ногти впивались в ладони, оставляя на коже бледные полумесяцы, исчезающие к утру, чтобы на следующую ночь появиться снова. Он вспомнил тот раз, когда попробовал заступиться. Кендзи тогда было шесть. Он выскочил из-за фусумы, вцепился в ногу отчима обеими руками, закричал что-то детское, беспомощное, про то, что нельзя трогать маму, что мама хорошая, что он плохой, что пусть он лучше его трогает, только не маму. Отчим тогда рассмеялся. Кендзи запомнил этот смех на всю жизнь, и смех этот был страшнее любого крика, потому что в нем не было ничего человеческого, только животное торжество силы над слабостью. Потом отчим наклонился, взял Кендзи одной рукой за шиворот, поднял в воздух, как слепого котенка, и посмотрел ему в глаза. Взгляд был мутный, пьяный, но Кендзи успел увидеть в нем что-то еще — холодное, расчетливое, то, что просыпалось в отчиме только в такие моменты, когда он мог бить и знать, что никто не даст сдачи. Удар пришел откуда-то сбоку. Кулак вошел в лицо, и мир взорвался оранжевым, а потом провалился в черноту. Кендзи не помнил, как падал, как ударялся головой об пол, как мать потом кричала и ползала вокруг него на коленях, заливая его кровью свои слезы. Помнил только, что очнулся уже в больнице, и левый глаз не открывался — заплыл так, что вместо мира была только темнота с оранжевыми всполохами, и голова болела так, будто кто-то пытался расколоть череп изнутри тупым, зазубренным инструментом. Неделю он почти не видел левым глазом. В поселковой больнице, где пахло хлоркой, дешевыми лекарствами, врачи говорили про гематому, давящую на нерв, про то, что нужно ждать и надеяться, что зрение вернется. Мать сидела рядом, меняла холодные полотенца каждые полчаса. Она гладила его по голове дрожащими пальцами и шептала без остановки, быстро-быстро, как будто боялась, что если остановится, то случится что-то непоправимое: «Не надо, Кендзи, не надо, он хороший, просто устал, он не хотел, он любит нас, ты же знаешь, он любит, он просто устал». Кендзи смотрел на нее одним глазом и видел, как трясутся ее губы, как дергается веко, как пальцы, гладящие его по голове, не могут успокоиться, дрожат мелкой, противной дрожью. Зрение вернулось. Синяк сошел. Отчим следующие две недели был тихим, почти ласковым, приносил матери подарки — дешевые, но от этого еще более страшные, потому что Кендзи видел, как мать радуется им, как улыбается разбитыми губами, как позволяет себя обнимать тем же рукам, которые еще недавно поднимали его в воздух и бросали об пол. Жизнь вошла в привычную колею. До следующего раза. А следующий раз наступал всегда. Поселок просыпался медленно, нехотя, как старый, больной пес, которому лень подниматься с лежанки, который знает, что новый день не принесет ничего хорошего, так зачем спешить. Рыбацкие лодки покачивались у причалов на темной, маслянистой воде. Их деревянные корпуса блестели от ночной влаги, сети сушились на высоких кольях, протянутых вдоль берега. Где-то вдали лаяла собака, где-то хлопнула дверь, где-то женский голос окликнул ребенка, зовя завтракать, — обычные, привычные утренние звуки, к которым Кендзи привык настолько, что перестал замечать, перестал слышать, перестал придавать им значение. Он думал об отчиме. Думал о его широкой, сутулой спине, о толстой, покрытой красными пятнами и прыщами шее, о тяжелых кулаках с обломанными, черными ногтями, которые умели только сжиматься и бить, бить без разбора, без смысла, без остановки, пока жертва не перестанет двигаться или пока самому не надоест. Думал о том, что однажды вырастет, однажды станет сильнее — настолько сильным, что никто не посмеет поднять на него руку, никто не посмеет войти в его дом без спроса, никто не посмеет тронуть тех, кто будет рядом. Однажды сможет дать сдачи — и тогда... Мысль обрывалась, не успев оформиться до конца, не успев сложиться в слова, в картинки, в понятные образы. Кендзи не позволял себе додумывать до конца. Потому что то, что приходило на ум, когда он думал об отчиме и о будущем, было слишком темным, слишком тяжелым, слишком взрослым для его восьми лет. Но внутри у него, на самом дне темного, холодного колодца, где было тихо и пусто, где не было ни страха, ни надежды, ни любви, просыпалось что-то новое. Что-то, чему не было названия в том маленьком, бедном словаре, который успел накопиться в его голове за восемь лет жизни. Что-то, что однажды, много лет спустя, назовут пустотой, назовут бездной, назовут тем местом, откуда берутся монстры. Кендзи шел вперед, и солнце, на мгновение пробившееся сквозь разрыв в облаках, осветило его спину, но не согрело. Уже не согревало никогда. Школьный коридор встретил его гулом голосов, топотом ног, хлопаньем дверей и запахом дешевой еды из столовой. Кендзи шел, прижимаясь к стене, стараясь занимать как можно меньше места, быть незаметным, слиться с серой, облупившейся краской. Солнечные прямоугольники лежали на полу там, где высокие, узкие окна выходили на восток. Кендзи старался ступать в тень, держаться подальше от этих пятен, обходить их по широкой дуге, потому что свет привлекал внимание, а внимание было опасно, всегда опасно, везде опасно, даже здесь, в школе, где, казалось бы, можно было не бояться. Учительница стояла у двери своего класса — госпожа Нанакадзэ, старая, сухая женщина с седыми, жидкими волосами, собранными в тугой, безжалостный пучок на затылке, в строгом сером костюме с белым воротничком, который она носила каждый день. Она смотрела на него поверх очков в тонкой металлической оправе, и Кендзи почувствовал этот взгляд раньше, чем увидел его. — Такеда-кун, — окликнула она, и голос ее был ровным, без эмоций, без интонаций, как всегда, — подойди. Кендзи остановился. Медленно, стараясь не выдать волнения, которого на самом деле не было, потому что внутри не осталось ничего, что могло бы волноваться, повернулся. Подошел к ней, остановился в шаге, уставился в пол. Госпожа Нанакадзэ молчала несколько долгих секунд. Кендзи успел досчитать до десяти, прежде чем почувствовал прикосновение ее сухой, костлявой, холодной руки к своему подбородку. Пальцы были холодными, с выступающими, вздутыми венами, с желтоватыми, коротко остриженными ногтями. Они приподняли его лицо, заставляя смотреть прямо на нее, в ее близорукие, усталые глаза за стеклами очков. Он смотрел ей прямо в глаза, не мигая, не отводя взгляда, и в его взгляде не было ничего — ни страха, ни вызова, ни надежды, ни просьбы о помощи. Госпожа Нанакадзэ не отвела. Она смотрела на него долго, изучающе, как смотрят на трудный, неразрешимый случай, на больного, которому нельзя помочь, пытаясь поставить диагноз, который все равно ничего не изменит. Потом спросила тихо, почти шепотом, так, чтобы другие дети, пробегающие мимо, не слышали, не оборачивались, не обращали внимания: — Что у тебя с лицом? — Ничего, госпожа Нанакадзэ. — Не лги мне. У тебя под левым глазом синяк. И вчера его не было. Кендзи молчал. Он знал, что синяка у него нет. Отчим не бил его вчера, не бил уже почти две недели, но он понимал, что учительница имеет в виду не конкретный, сегодняшний синяк. Она имела в виду все эти годы. Она имела в виду то, что было написано у него на лице даже тогда, когда синяков не было, — ту самую печать, тот самый знак, который оставляет на человеке систематическое насилие, меняющее лицо, меняющее глаза, меняющее душу. — Кто тебя бьет? — спросила она прямо, без обиняков, без подготовки. — Отец? — Отчим, — поправил Кендзи, и голос его прозвучал ровно, буднично, скучно, как будто он говорил о том, что сегодня, наверное, пойдет дождь. — И нет, он меня не бьет. Это я упал. Госпожа Нанакадзэ смотрела на него долго, очень долго, и Кендзи видел, как в ее выцветших, усталых глазах что-то мелькает — то ли жалость, то ли гнев, то ли то самое бессилие, которое он так хорошо знал по лицу матери, по ее дрожащим губам, по ее опущенным плечам. — Если что-то случится, — сказала она наконец, и голос ее звучал устало, обреченно, безнадежно, — ты можешь прийти ко мне. Ты знаешь. Кендзи кивнул. Он знал. Он также знал, что не придет никогда. Потому что помнил тот случай, два года назад, почти три, когда учительница из параллельного класса, молодая, горячая, еще не научившаяся молчать, вызвала полицию для мальчика, которого бил отец. Полиция приехала, поговорила с отцом, отец пообещал, что больше не будет, поклялся на чем свет стоит, и полиция уехала, довольная собой, выполнившая свой долг. А через месяц мальчика нашли в реке, ниже по течению, застрявшего между камнями, синего, раздутого, неузнаваемого. Утонул случайно, сказали все. Купался и утонул. Бывает. Кендзи тогда понял все — про систему, которая не работает, про слова, которые ничего не значат, про обещания, которые даются, чтобы их нарушать, про то, что единственный способ выжить в этом мире — это молчать и терпеть. Он не знал, что будет через год, через пять, через десять лет. Не думал об этом. Думать о будущем значило надеяться, а надеяться он разучился давно, еще в тот день, когда впервые увидел мать с разбитым лицом и понял, что ничего не изменится, никогда. Надежда была слишком опасной, слишком болезненной, слишком похожей на ту веревку, за которую тянешься, когда тонешь, и которая оказывается гнилой, рвется в руках, оставляя только мокрые, бесполезные обрывки. Кендзи проснулся от того, что кто-то тряс его за плечо. Мать сидела на краю его футона, и в темноте ее лицо казалось призрачным, белым пятном с черными провалами глаз, в которых плескался такой ужас, какого Кендзи не видел даже в самые страшные ночи. За маленьким, мутным окном, выходящим на задворки, было еще темно. — Тихо, — шепнула мать, и голос ее был таким тонким, таким сдавленным, таким непохожим на тот, каким она говорила днем, что Кендзи на мгновение показалось, будто это кто-то другой, чуждый, занявший ее тело. — Одевайся. Быстро. Он не спросил зачем. Не спросил почему. Восемь лет жизни в этом доме научили его одному: когда мать говорит таким голосом, когда в ее глазах такой страх, вопросов не задают. Он просто сел на футоне, нашарил в темноте свою школьную форму и начал натягивать ее, двигаясь быстро, бесшумно. Мать следила за ним, не отводя взгляда, и в темноте Кендзи видел, как дрожат ее губы, как дергается веко, как пальцы, сжимающие край его одеяла, побелели от напряжения. — Тихо, — повторяла она снова и снова, как молитву, как заклинание, как единственное слово, которое могло их спасти. — Тихо, тихо, тихо... Когда он закончил, мать взяла его за руку и повела через темный дом, мимо кухни, где на столе осталась немытая посуда, мимо гостиной, где на полу валялись пустые бутылки из-под саке, мимо комнаты, где храпел отчим. Мать замерла на секунду у двери в комнату отчима, прислушалась. Кендзи замер тоже, перестал дышать, вжался в стену. Храп продолжался, ровный, тяжелый, пьяный. Значит, можно двигаться дальше. Мать дернула его за руку, и они выскользнули на улицу, в прохладную, влажную ночь, пахнущую морем, водорослями и свободой. Мать тянула его за руку, быстро, почти бегом, прочь от дома, прочь от этого запаха, прочь от этой жизни. Они бежали по узким, кривым улочкам поселка, мимо темных, спящих домов, мимо пустых загонов для скота, мимо сваленных в кучи старых сетей, и Кендзи бежал, не чувствуя ног, не чувствуя ничего, кроме ее ладони, вцепившейся в его запястье так сильно, что пальцы, казалось, оставляли синяки. Порт встретил их темнотой и запахом гниющих водорослей. Несколько фонарей горело у дальних причалов, разбрасывая желтые, болезненные пятна света, в которых кружились тучи мошкары. Мать остановилась у старого, покосившегося сарая, где хранили инвентарь и старые сети, оглянулась по сторонам, прислушалась, потом толкнула тяжелую, рассохшуюся дверь. Внутри пахло рыбой. Где-то в углах шуршали крысы. Мать завела его в самый дальний угол, усадила на перевернутый, гнилой ящик и села рядом, тяжело дыша, дрожа всем телом. — Сиди тихо, — прошептала она, вглядываясь в его лицо в темноте. — Что бы ни случилось, не выходи отсюда. Понял? Что бы ни случилось. Кендзи смотрел на нее и не понимал. В темноте сарая он плохо видел ее лицо, но слышал, как она дышит часто, прерывисто, со всхлипами. — Мама, — сказал он, и голос его прозвучал тонко, по-детски, почти жалобно, хотя он не хотел жаловаться, не хотел показывать страх, которого не было. — Что случилось? Она не ответила. Только гладила его по голове дрожащей рукой, и пальцы ее путались в его волосах, дергались, не могли успокоиться. Потом она наклонилась, прижалась губами к его лбу и замерла на секунду, как будто пыталась запомнить это ощущение, этот момент, этого сына. — Я люблю тебя, Кен-тян, — сказала она шепотом, почти беззвучно. — Помни это всегда. Что бы ни случилось, я люблю тебя. Она встала и ушла. Дверь закрылась за ней с тяжелым, глухим стуком, и Кендзи остался один в темноте, в вони гниющих сетей, в шорохе крыс, с бешено колотящимся сердцем, которое стучало где-то в горле, в висках, в самых кончиках пальцев. Он сидел так долго. Сначала считал удары сердца — раз, два, три, четыре, — но сбился на сотне и перестал. Потом просто сидел и смотрел в темноту, стараясь не думать, не вспоминать, не представлять, что происходит там, снаружи. Рассвет подкрался незаметно, как вор. Кендзи слышал, как просыпается порт, как начинают тарахтеть моторы рыбацких лодок, как перекликаются мужчины, готовясь к выходу в море, как скрипят веревки и хлопают паруса. А потом он услышал другой звук. Сирена. Полицейская машина. И еще одна. Они выли где-то далеко, в поселке, но звук приближался, рос, заполнял собой все пространство, врывался в щели сарая, бил по ушам, заставлял сердце сжиматься в тугой, холодный комок страха, которого, как Кендзи думал, у него уже не осталось. Он сидел неподвижно. Не знал, что происходит, но внутри, в самой глубине пустоты, зарождалось что-то новое, что-то тяжелое, липкое, незнакомое. Он думал о матери. О том, как дрожали ее руки. О том, что она сказала «что бы ни случилось». О том, как она смотрела на него в последний раз. Он ждал. Он просто сидел, сжавшись в комок на гнилом ящике, и смотрел на полоску света под дверью, которая становилась все ярче, все настойчивее, все невыносимее. Потом дверь открылась. Свет ударил в глаза, заставив зажмуриться. Когда Кендзи снова смог видеть, на пороге стоял не мать. На пороге стоял мужчина в полицейской форме, темно-синей, с блестящими пуговицами, с фуражкой в руках. За ним стояли еще двое, такие же, с серьезными, усталыми лицами. — Ты Кендзи Такеда? — спросил первый полицейский. Кендзи кивнул. Язык не слушался, горло пересохло, слова застревали где-то внутри, не желая выходить наружу. — Пойдем с нами, мальчик. Он встал. Ноги подкашивались, но он заставил себя идти, шаг за шагом, к свету, к этим людям, к новой жизни, о которой не просил и которой не хотел. На пороге он остановился, обернулся на сарай, на темноту, в которой провел несколько часов, ожидая мать. Полицейские ждали молча, не торопили. — Где моя мама? — спросил он. Голос прозвучал тонко, по-детски, почти жалобно. Полицейские переглянулись. Тот, первый, вздохнул тяжело, устало, как человек, которому приходится делать эту работу снова и снова, год за годом, и который уже давно перестал что-либо чувствовать. Он присел на корточки, чтобы быть с Кендзи на одном уровне, и в глазах его мелькнуло что-то, похожее на жалость. — Случилось несчастье, — сказал он тихо. — Твоя мать... она умерла. Кендзи смотрел на него и не понимал. Слова доходили до сознания, но смысл ускользал, разбивался на куски, рассыпался, как старое, трухлявое дерево. Умерла. Что значит умерла? Она же только что была здесь, в этом сарае, она целовала его в лоб, она гладила его по голове, она говорила, что любит. Она не могла умереть. Она не имела права умереть. Она обещала быть с ним всегда. Она обещала. — Ее сбила машина. На дороге, недалеко от порта. Водитель скрылся. Мы найдем его, не бойся. Кендзи кивнул. Он не боялся. Он вообще ничего не чувствовал — только эту пустоту, которая росла, ширилась, заполняла собой все, вытесняя остатки того, что когда-то было душой, сердцем, жизнью. — А где отчим? Полицейский, стоявший у двери, кашлянул, переступил с ноги на ногу. — Его... его нет, — сказал он тихо. — Он исчез. После того, что случилось с твоей мамой... его никто не видел. Но полиция ищет, не волнуйся. Детдом оказался большим, серым зданием с облупившейся краской, высокими окнами и железной дверью, которая лязгала так, что закладывало уши. Внутри пахло дешевым мылом, хлоркой, казенной едой и чем-то еще — неуловимым, тоскливым, безнадежным, чем всегда пахнут места, где живут дети, от которых отказались, которых забыли, которые никому не нужны. Кендзи вдохнул этот запах и понял, что теперь это его запах. Запах его новой жизни. Его встретила высокая, худая женщина с очками на цепочке и тонкими, поджатыми губами. Она смотрела на него сверху вниз, и в глазах ее не было даже той фальшивой жалости, которую Кендзи видел у полицейских. — Такеда Кендзи, — прочитала она в бумагах, которые держала в руках. — Восемь лет. Мать погибла, отчим в розыске. Идем, я покажу тебе твою комнату. Она повела его по длинному, полутемному коридору, мимо дверей, за которыми слышались детские голоса, смех, плач. Мимо столовой, где пахло дешевой, пригоревшей едой, мимо комнаты с телевизором, где сидели несколько мальчишек и смотрели мультики, мимо лестницы, ведущей на второй этаж, где, судя по звукам, тоже кто-то жил. — Это твоя комната, — сказала женщина, открывая дверь в конце коридора. — Будешь жить здесь. Соседа пока нет, но скоро появится. Располагайся. Ужин в шесть. Правила на стене. Нарушишь — наказание. Вопросы? Кендзи покачал головой. Вопросов не было. Была только пустота. Кендзи сел на ближайшую кровать — жесткий матрас, казенное одеяло, подушка, похожая на блин, — и огляделся. Комната была чужой, враждебной, мертвой, как и все вокруг. Он вспомнил о материнском гребне. В суматохе он совсем забыл о нем, а теперь, когда вспомнил, сердце на секунду сжалось в привычном ритме пустоты. Гребень остался там, в доме, в его комнате, под подушкой, где он хранил его все эти годы, единственную вещь, которая принадлежала только ему, единственную память о матери, которая была настоящей. В ту ночь он впервые за долгое время позволил себе думать. Думать о матери, о том, как она улыбалась, несмотря на синяки, как гладила его по голове дрожащими пальцами, как шептала «я люблю тебя» в темноте сарая. Думать о том, что теперь он совсем один. Что никто не придет. Никто не спасет. Никто не защитит. Слезы текли по щекам, но он не всхлипывал, не издавал ни звука. Просто лежал в темноте чужой комнаты, на чужой кровати, под чужим потолком, и плакал молча, пока не заснул. А утром проснулся и стал другим. Не тем мальчиком, который вчера приехал в детдом. Тем, кто понял одно простое, жестокое правило: в этом мире можно рассчитывать только на себя. И если ты слаб — тебя сожрут. Месяц в детдоме растянулся в вечность, сотканную из серых, одинаковых дней, которые сменяли друг друга. Кендзи быстро понял законы этого места: здесь выживали не сильные, здесь выживали незаметные. Те, кто умел сливаться со стенами, становиться тенью, не привлекать внимания. Те, кто научился молчать, когда хочется кричать, и терпеть, когда терпеть уже невозможно. Он научился всему этому давно, еще в том, прошлом доме. Здесь просто пришлось применять старые навыки в новых декорациях. А потом в дверях кабинета директора он увидел того, кого меньше всего ожидал увидеть в этом месте. Отчим. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и курил, стряхивая пепел прямо на пол. Вид у него был другой — похудевший, с темными кругами под глазами, одетый в дешевый, но чистый костюм, который сидел на нем мешком. Но это был он, тот самый человек, чей храп Кендзи слышал каждую ночь, чьи кулаки помнило его тело, чей смех до сих пор звучал в ушах. Отчим увидел его, выпрямился, улыбнулся той фальшивой, приторной улыбкой, от которой у Кендзи внутри все сжалось в привычный холодный узел. — Кендзи! — сказал он громко, на весь коридор. — Сынок! Как же я рад тебя видеть! Кендзи остановился. Смотрел на него и не верил своим глазам. Отчим шагнул к нему, протянул руки, будто собирался обнять, но Кендзи отшатнулся, вжался в стену, готовый к удару. — Ты чего? — отчим сделал обиженное лицо. — Я же за тобой приехал. Забрать тебя домой. Я исправился, Кендзи. Работу нашел, деньги появились. Хочу, чтобы мы снова жили вместе. Как семья. Из кабинета вышла директриса, та самая женщина с тонкими губами, что встречала Кендзи в первый день. Она смотрела на отчима с подозрением, но в руках у нее были какие-то бумаги. — Все документы в порядке, — сказала она Кендзи, глядя поверх его головы. — Господин предоставил справки с работы, характеристику от соседей. Он имеет право забрать тебя, как опекун. Кендзи молчал. Смотрел на отчима, на его трясущиеся руки, на красный нос, на бегающие глаза и видел все. — Сколько ты получишь за меня? — спросил он тихо. Отчим замер. Директриса кашлянула, отвела взгляд. В коридоре повисла тяжелая, липкая тишина. — Что ты такое говоришь, Кендзи? — отчим попытался улыбнуться, но улыбка вышла жалкой, кривой. — Я же забота о тебе... — Пособие, — перебил Кендзи. — На ребенка, потерявшего родителей. Сколько платят в месяц? Отчим побледнел. Директриса смотрела в сторону, делая вид, что изучает бумаги. — Ты убил маму, — сказал он. Это не было вопросом. Это была констатация факта, произнесенная ровным, спокойным голосом. — Что?! — отчим отшатнулся, замахал руками. — Ты с ума сошел? Это была машина, пьяный водитель, его так и не нашли... — Ты убил маму, — повторил Кендзи. — И теперь пришел за деньгами. Директриса наконец подняла глаза, перевела взгляд с Кендзи на отчима, с отчима на бумаги в своих руках. В ее глазах мелькнуло что-то, то ли сомнение, то ли страх, то ли равнодушие человека, который давно научился не вмешиваться. — Господин, — сказала она осторожно, — может быть, не стоит торопиться? Мальчик пережил стресс, ему нужно время... — Время! — отчим повысил голос, но сразу осекся, оглянулся по сторонам. — Времени нет! Я его законный опекун, у меня все бумаги, я имею право! Он шагнул к Кендзи, схватил его за плечо. Пальцы впились в кожу, как тогда, в прошлой жизни. Кендзи не сопротивлялся. Смотрел на него снизу вверх, и в глазах его была та самая пустота, которая пугала сильнее любого крика. — Ты поедешь со мной, — прошипел отчим тихо, чтобы не слышала директриса. — И будешь делать, что скажу. Понял? Кендзи понял. Он понял все — про деньги, про власть, про то, что в этом мире нет справедливости, нет защиты, нет никого, кто бы пришел на помощь. Есть только те, кто сильнее, и те, кто слабее. И он пока был среди слабых. Дом не изменился. Те же стены, пропахшие перегаром и рыбой, те же продавленные татами, та же трещина на потолке, похожая на реку. Только матери больше не было. Ее комната стояла пустой, вещи исчезли — отчим, наверное, продал все, что можно было продать. Даже старая фотография исчезла из шкафа. — Жить будешь в своей комнате, — сказал отчим, сбрасывая дешевый пиджак на пол. — Завтра устрою тебя. Будешь работать. — Работать? — переспросил Кендзи. — В порту, — отчим усмехнулся, сверкнув гнилыми зубами. — Грузы таскать, сети чинить. Деньги нужны. На еду, на одежду. Я не обязан тебя даром кормить. Кендзи кивнул. Он ожидал этого. Так началась его новая жизнь. Школа, где на него смотрели с жалостью или с презрением, но в основном не замечали. Работа в порту, где он таскал тяжелые ящики с рыбой, чинил порванные сети, мыл палубы, делал все, что скажут взрослые дядьки, которые смотрели на него с равнодушием или с той особенной жестокостью, с какой сильные всегда смотрят на слабых. И дом, где каждую ночь он слушал храп отчима и смотрел на трещину в потолке, думая о том, что по этой реке можно уплыть далеко-далеко. Отчим пил. Не каждый день, как раньше, но регулярно. Когда он был трезв, он просто игнорировал Кендзи, делал вид, что его нет. Когда напивался, а это случалось чаще всего после получки, он становился злым, жестоким, требовательным. — Мало принес, — говорил он, пересчитывая деньги, которые Кендзи заработал в порту. — Где остальное? Спрятал? Думаешь, я не знаю? Кендзи молчал. Он отдавал все до последней иены, но отчиму всегда было мало. Иногда он бил. Не сильно, не так, как раньше. Может, боялся, что Кендзи сбежит, что кто-то заметит, что придут из опеки. Но бил, ладонью по лицу, кулаком в плечо, ногой под зад. Кендзи терпел. Терпел, как учился терпеть всю свою жизнь. Так прошло восемь лет. Восемь лет работы в порту, где он вырос, окреп, превратился из тощего мальчишки в широкоплечего юношу с сильными руками и пустыми глазами. Восемь лет школы, где он учился ровно настолько, чтобы не вылететь, и где его давно перестали замечать. Восемь лет жизни в доме, который так и не стал домом, с человеком, которого он ненавидел так сильно, что ненависть эта превратилась в пустоту, в ничто, в отсутствие всякого чувства. В ночь, когда ему исполнилось шестнадцать, отчим напился особенно сильно. Он пришел домой поздно, шатаясь, цепляясь за стены. В одной руке у него была бутылка дешевого саке, в другой какой-то сверток, который он швырнул на пол, не глядя. Кендзи сидел в своей комнате, делая вид, что спит, но слышал каждый шаг, каждый вздох, каждое ругательство, срывающееся с губ отчима. — Выходи, щенок! — заорал отчим через минуту. — Выходи, я сказал! Кендзи вышел. Стоял в проеме двери, смотрел на отчима, и в глазах его не было ничего. Отчим сидел за столом на кухне, уронив голову на руки. Перед ним стояла наполовину пустая бутылка и грязная миска с остатками еды. Он поднял голову, посмотрел на Кендзи мутными, красными глазами. — Шестнадцать лет, — пробормотал он. — Уже шестнадцать. А я все торчу в этой дыре, с тобой, с этой жизнью... Он замолчал, уставился в одну точку. Потом вдруг встал, шатаясь, подошел к Кендзи вплотную, дыша перегаром прямо в лицо. — Ты знаешь, сколько я получаю за тебя? — прошептал он. — Пособие, работа твоя, все это — мои деньги. Ты мой должник. На всю жизнь. Кендзи молчал. — Что молчишь? — отчим толкнул его в грудь. — Скажи что-нибудь! Убей меня, если можешь! Все равно жизнь такая... Все равно... Он махнул рукой, повернулся, побрел обратно к столу. Сел, уронил голову на руки и через минуту захрапел. Кендзи стоял и смотрел на него. На его широкую спину, на толстую шею, покрытую красными пятнами, на редкие седые волосы, торчащие в разные стороны. Смотрел и вспоминал. Вспоминал мать. Ее разбитое лицо, ее дрожащие руки, ее шепот: «Я люблю тебя». Вспоминал ту ночь в сарае, запах гниющих сетей, ее последний поцелуй. Вспоминал все эти годы — удары, крики, унижения, бесконечное, безнадежное терпение. Внутри, на самом дне пустоты, что-то шевельнулось. Не гнев, не ненависть, не боль. Что-то другое. Что-то, что было там всегда, с самого начала, с первого удара, с первой ночи, когда он лежал и слушал, как отчим бьет мать. Он подошел к столу. Встал за спиной отчима. Посмотрел на его шею, беззащитную, открытую, пульсирующую в такт дыханию. Руки не дрожали. Он протянул их вперед и положил ладони на теплую, влажную кожу. Отчим всхрапнул, дернулся, но даже не проснулся. Алкоголь сделал свое дело, погрузив его в тот глубокий, мертвый сон, из которого не вытащит ни крик, ни боль. Кендзи сжал пальцы. Сжимал долго. Чувствовал, как под пальцами бьется пульс, быстро, испуганно, как бьется сердце загнанного зверя. Чувствовал, как пульс замедляется, как тело начинает дергаться, биться в конвульсиях, пытаясь вырваться. Смотрел, как отчим открывает глаза, выпученные, налитые кровью, полные ужаса и непонимания. Смотрел в эти глаза, пока они не остекленели, пока жизнь не ушла из них, оставив только пустоту. Такую же пустоту, какая была внутри него самого. Когда все кончилось, Кендзи убрал руки. Вытер их о штаны, медленно, тщательно. Поправил тело отчима, чтобы лежало удобнее, чтобы выглядело естественно — пьяный уснул за столом, бывает. Потом пошел в свою комнату, лег на футон и закрыл глаза. Утром пришли соседи. Отчим не вышел на работу, и кто-то забеспокоился. Потом приехала полиция, скорая, какие-то люди в штатском. Кендзи отвечал на вопросы ровно, спокойно, глядя прямо в глаза. — Он пил каждый день, — сказал он. — Я говорил ему, что это убьет его. Он не слушал. Врач, молодой парень с усталыми глазами, осмотрел тело и пожал плечами. — Сердечный приступ, — сказал он. — Алкоголь, постоянное напряжение, сердце не выдержало. Такое бывает. Полицейские переглянулись, что-то записали в бумаги и уехали. Соседи посудачили пару дней и забыли. Отчима кремировали за казенный счет, урну с прахом поставили в общей нише на кладбище, куда никто никогда не приходил. Кендзи остался один в доме, где прошло его детство. Он сидел на крыльце, смотрел на море и ждал. Сам не знал, чего ждет. Может быть, чуда. Может быть, смерти. Может быть, просто следующего дня. Он не ждал черную машину, которая подъехала к дому через три дня. Из машины вышли трое. Все в дорогих костюмах, с одинаково спокойными, ничего не выражающими лицами. Старший, со шрамом на щеке, подошел к Кендзи, остановился в шаге, посмотрел сверху вниз. Представился Кендзи Ямагучи. — Ты Кендзи Такеда? — спросил он. Голос был ровным, без эмоций, как у человека, который привык, что ему подчиняются. Кендзи кивнул. — Твой отчим должен нам деньги. Много. Он брал в долг, не отдал. Ты его наследник. Значит, долг переходит к тебе. Кендзи смотрел на него, и в глазах его была пустота. Та самая, которая пугала всех, кто умел видеть. — У меня нет денег, — сказал он. Человек со шрамом усмехнулся. Усмешка не коснулась его глаз — они остались такими же холодными, равнодушными, мертвыми. — Значит, будешь работать, пока не отработаешь. Вопросы? Кендзи покачал головой. — Сопливых мне не надо, — Ямагучи прищурился, разглядывая его. — У нас убивают. У нас умирают. У нас нет жалости. Справишься? Кендзи посмотрел на свои руки. Руки, которые уже убили один раз. Которые могли убивать снова. — Справлюсь. Так началась его дорога в ад. Семнадцать лет пролетели как один долгий, кровавый день. Первое убийство по заданию — пьяный торговец в Нагое, который задолжал и думал, что сможет сбежать. Кендзи перерезал ему горло на заднем дворе его собственного дома, глядя, как кровь заливает землю, и чувствуя внутри только ту самую пустоту, которая была с ним всегда. Дрожащая женщина в углу, которую он пожалел и отпустил, хотя знал, что за это могут наказать. Но Ямагучи, ставший его наставником, только усмехнулся и сказал: «Жалость пройдет. Всё проходит». Она прошла. Второе убийство, третье, десятое — Кендзи перестал считать. Лица слились в одно испуганное пятно, имена забывались на следующий день, а пустота внутри росла, заполняя те немногие уголки, где еще теплилось что-то человеческое. Он научился стрелять так, что пуля ложилась точно в цель с любого расстояния. Научился душить так, что жертва не успевала издать ни звука. Научился пытать, не чувствуя отвращения, не чувствуя вообще ничего. Видел, как режут живьем, как закапывают в лесу, как горят дома с людьми внутри, и научился смотреть на это с тем же равнодушием, с каким смотрел когда-то на пьяные выходки отчима. Иногда по ночам убитые приходили к нему во сне. Стояли у его кровати и просто молча смотрели. Один мальчик, лет двенадцати, сын того самого торговца из Нагои, которого пришлось убрать за то, что он видел лицо Кендзи, снился чаще других. Стоял в темноте и смотрел своими большими, испуганными глазами, в которых уже не было жизни. — Прости, — шептал Кендзи в пустоту, просыпаясь в холодном поту. — Так надо. Шли годы. Кендзи поднимался по иерархической лестнице клана медленно, но верно, потому что был надежен, потому что не знал жалости, потому что в его глазах всегда была та самая пустота, которая пугала даже самых отпетых убийц. Ямагучи, старевший на глазах, стал его единственным другом, если можно было назвать другом человека, с которым вместе убивали. Они сидели ночами в маленьких барах, пили саке, и Ямагучи рассказывал о своей жизни, о женщинах, которых любил, о детях, которых потерял, о войне, которая сделала его таким, какой он есть. — Ты похож на меня, Кендзи, — сказал он однажды, глядя в пустой стакан. — Только внутри у тебя еще пустее. У меня хоть боль осталась. А у тебя ничего. Это страшно. В двадцать девять лет Кендзи сидел обнаженный по пояс в кресле мастера татуировок, чувствуя, как сотни мелких игл впиваются в кожу его спины, оставляя после себя след, который не смыть никогда. Мастер работал уже полгода, сеанс за сеансом, создавая на его теле дракона-демона, раскинувшего крылья во всю ширину спины, с когтями, впивающимися в лопатки, с пламенем, вырывающимся из пасти и перетекающим на плечи. — Хорошая спина, — бормотал мастер, не отрываясь от работы. — Ровная. Дьяволом тебя прозвали? Подходит. К тому времени это имя знали все в преступном мире Токио. Кендзи Дьявол. Тот, кто не чувствует боли, страха и жалости. Тот, у кого внутри только пустота. Тот, кому поручают самые грязные дела, зная, что он не подведет, не сломается, не струсит. Когда ему было тридцать два года, старый босс клана, умирая от рака в своей постели, собрал приближенных и назвал своим преемником не сына, а его — выскочку без роду и племени, мальчишку из рыбацкого поселка, убийцу с пустыми глазами. — У него есть имя, которое боятся, — прохрипел старик, глядя на Кендзи. — Дьявол. Сын босса поднял мятеж. Две недели Токио заливало кровью, убивали на улицах, в домах, в ресторанах, в машинах. Кендзи лично задушил сына босса в его собственном кабинете, глядя в ненавидящие глаза, которые стекленели медленно, нехотя, как будто не хотели уходить из этого мира. За два года он убрал всех, кто был против, десятки людей, чьи лица он даже не запоминал, потому что они были просто препятствиями, которые нужно устранить. В клане воцарился порядок. Жесткий, кровавый, железный. Кендзи Дьявол стал самым молодым главой клана в истории якудза. У него были деньги, власть, уважение и та же самая пустота внутри, которая не заполнялась ничем. В тридцать четыре года Кендзи сидел в кожаном кресле своего кабинета на последнем этаже небоскреба в центре Токио, смотрел на ночной город, раскинувшийся внизу миллионами огней, и курил сигару, чувствуя во рту горьковатый, терпкий вкус дорогого табака. За окнами дождь поливал стекла, и капли стекали вниз, искажая огни, превращая город в абстрактную картину из желтых и красных пятен. Он думал о матери. О том, как она улыбалась ему сквозь разбитые губы. О том, как шептала «я люблю тебя» в последнюю ночь. О том, что она, наверное, не узнала бы его сейчас, не узнала бы эти руки, убившие столько людей, не узнала бы эти глаза, в которых нет ничего, кроме пустоты. Дверь открылась без стука, только Хироши, его правая рука, мог позволить себе такую вольность. Он вошел, закрыл за собой дверь, остановился у стола. — Кендзи-сан, — сказал он. — Из полиции сигнал. Внедряют к нам женщину. Молодую, красивую. Под легендой. Хотят взять клан изнутри. Кендзи медленно повернулся. В его глазах, на самом дне темной, бесконечной пустоты, впервые за много лет мелькнуло что-то похожее на интерес. — Женщину, — повторил он. Голос его был низким, спокойным, без интонаций. — Красивую? — Говорят, да. Кендзи посмотрел на свои руки, лежащие на подлокотниках кресла. Руки, которые убивали. Руки, которые никогда не знали нежности. Руки, которые вдруг, совершенно неожиданно, захотели прикоснуться к чему-то теплому, живому, настоящему. — Пусть приходит, — сказал он, выпуская дым к потолку, где он медленно таял, растворялся, исчезал. — Я хочу на нее посмотреть. Пусть сунется в логово дьявола. Поиграем. Хироши кивнул и вышел. Кендзи остался один, глядя на ночной город, на дождь за стеклом, на свое отражение в темном окне — силуэт мужчины в дорогом костюме, с татуировкой дракона под тканью, с пустыми глазами, в которых не отражались огни. Он не знал тогда, что эта игра станет самой опасной в его жизни. Что через несколько месяцев он будет думать о женщине, которая вошла в его жизнь под ложным именем. Что он будет смотреть, как вода стекает по ее голому телу, и чувствовать то, что давно считал убитым в себе, — желание обладать, сломать, подчинить, сделать своей навсегда. Он просто сидел в своем кресле, глава клана, хладнокровный убийца, чудовище по прозвищу Дьявол, и ждал. Снаружи шел дождь. Внутри была пустота. Но на самом дне этой пустоты, там, куда не проникал свет, где не было ни боли, ни страха, ни надежды, что-то шевельнулось. Что-то, чему не было названия. Что-то, что однажды, очень скоро, назовут именем женщины, которая придет к нему с оружием в руках и с ложью на устах. Которая станет его гибелью. Или его спасением.