ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Прошла неделя. Или чуть больше — Рин сбилась со счёта, потому что дни на ресепшене слились в одну длинную, тёплую, почти живую ленту, в которой каждое утро начиналось одинаково, но почему-то не надоедало. Ресепшен встречал её запахами: утренний кофе, которым угощала Кимура, свежие цветы в напольных вазах, лёгкий аромат духов от проходящих мимо гостей. И свет — утренний, золотистый, пробивающийся сквозь огромные окна, — падал на стойку, на бумаги, на её руки. Кимура кивала ей с порога, и в этом кивке уже не было того холодного оценивания, что в первый день. Простое «доброе утро» без лишних слов. Рин отвечала.

***

Гости приходили и уходили, и Рин уже знала многих в лицо. Вот господин Ямамото — каждый вторник, всегда один, всегда в сером костюме, никогда не улыбается. Он бросал ключи на стойку, ждал, пока она проверит бронь, и уходил, не сказав ни слова благодарности. Рин запомнила его с первого дня. Теперь она просто протягивала ему ключ, не дожидаясь, пока он заговорит. Вот семья Накамура — родители и двое детей, приезжают раз в неделю на выходные. Девочка, лет семи, каждый раз спрашивала: «А вы тут всегда работаете?» — и Рин каждый раз отвечала: «Похоже, что да». Работа заполняла её. Заполняла пустоту, которую недели изоляции вытравить не смогли, но хотя бы прикрыли сверху тонким слоем нормальности. Рин заполняла бумаги, отвечала на звонки, улыбалась гостям, принимала оплату, провожала взглядом тех, кто уезжал, и встречала тех, кто приезжал. И в этой бесконечной череде лиц, имён, вопросов и ответов она чувствовала себя почти живой.

***

В четверг, в обеденный перерыв, когда поток гостей схлынул, Рин вышла из-за стойки, потянулась — спина затекла от долгого сидения, — и поймала взгляд Кимуры. — Иди, — сказала та, не дожидаясь вопроса. — Через час возвращайся. Я сама справлюсь. Рин кивнула и направилась к выходу. Она не пошла в столовую для персонала, вместо этого она свернула в боковой коридор, спустилась на полэтажа и толкнула дверь с табличкой «Прачечная. Посторонним вход воспрещён». Внутри было жарко, влажно, пахло моющим средством, нагретой тканью и чем-то сладким — Тиё всегда приносила с собой чай и рисовые печенья. — А, заходи-заходи! — Старушка в синем фартуке оторвалась от огромной гладильной машины, вытерла руки о тряпку и заулыбалась. Тиё была маленькой, сухонькой, с седыми волосами, собранными в пучок, и с руками, покрытыми морщинами. Ей было за шестьдесят, но двигалась она быстро, энергично, как будто не знала усталости. Рин села на табурет у окна и выдохнула. В прачечной было уютно несмотря на жар, шум машин, запах хлорки. Уютно, потому что здесь никто не смотрел на неё как на диковинку. — Садись, садись, — суетилась Тиё, ставя перед Рин глиняную чашку с трещиной на боку. — Ты сегодня бледная. Ела хоть? — Ела, — ответила Рин. — А я тебе печенье принесла, — Тиё пододвинула к ней тарелку. — Дома пекла. Мои внуки обожают, а я тебе принесла. Угощайся. Рин взяла печенье, ещё тёплое, рассыпчатое, сладкое. Домашнее. Откусила маленький кусочек. Во рту растаял вкус корицы и чего-то ещё, что пахло уютом. Тем, чего у Рин не было никогда. Или было, но очень давно. Она не помнила. — Вкусно. Тиё подсела напротив на перевёрнутый ящик, сцепила руки на коленях и смотрела на Рин так, как смотрят на внучку. С теплом. С заботой. С той мягкой, всё понимающей добротой, от которой у Рин внутри что-то сжималось. — Работается тебе, смотрю, хорошо на ресепшене-то? — спросила Тиё. — Да, — ответила Рин. — Нравится. — И люди с тобой разговаривают? Не шарахаются? — Нет, уже нет. Тиё кивнула. Одобрительно. — И правильно. Ты девушка хорошая. Я с первого дня поняла. Как увидела тебя весной — ты ещё тогда убиралась в восточном крыле, — сразу подумала: «Хорошая девушка». А что случилось потом... — она замолчала, подбирая слова. — Не моё дело. Я не лезу. Но ты запомни, Рин-тян, если что — приходи в любое время. Я и чайник поставлю, и печенье достану, и просто поговорить можно. Посидим вместе. Рин смотрела на неё и чувствовала, как глаза начинают щипать. Тиё не знала правды. Или знала, но делала вид, что не знает. Это было неважно. Важно было другое. Тиё видела в ней человека, не вещь, не игрушку, не ту, кого надо бояться или жалеть. Просто женщину. Живую. Настоящую. — Спасибо, — прошептала Рин. — За что, глупая, — отмахнулась Тиё и полезла в карман фартука. — А вот смотри, что мне сын прислал. Она достала потрёпанный бумажник, а из него сложенную вчетверо фотографию. — Вот, это он с женой и малышом. Внук у меня, представляешь? Третий уже. Рин взяла фотографию. Молодой мужчина в очках, с улыбкой до ушей. Женщина с младенцем на руках. Обычное семейное счастье. Она смотрела на эту фотографию и завидовала. Завидовала этому незнакомому мужчине, который мог звонить матери, хвастаться женой и детьми, жить своей нормальной, свободной жизнью. — Красивые, — сказала Рин, возвращая фотографию. — Ты гордишься. — А то, — Тиё убрала снимок в бумажник. — Дай бог каждому. Она помолчала, глядя на Рин. Потом вдруг наклонилась, взяла её за руку и погладила по пальцам. — А у тебя есть семья, Рин-тян? Мать. Отец. Они даже не знали, где она. Думали, наверное, что она в командировке. Или в отпуске. Или просто пропала. — Была, — сказала она коротко. Тиё не стала спрашивать. Только кивнула и подлила чай. — Ну, значит, будет. Всё в жизни бывает. Рин молчала. Не будет. Ничего не будет. Только эта прачечная. Только её чай с печеньем. Только редкие минуты, когда кто-то видит её.

***

В пятницу утром Рин вышла на ресепшен и увидела её. Сатоко стояла у стены. Всё в том же сером кимоно. С тем же подносом в руках. Но Рин узнала её сразу. По тому, как стояла. По тому, как опускала плечи. По тому, как дышала, часто, нервно, как будто боялась. Сатоко подняла голову. Их взгляды встретились, и на секунду мир замер, тишина стала плотной, почти осязаемой. Рин слышала, как бьётся её сердце где-то в горле, в висках, в самых кончиках пальцев. Сатоко шагнула вперёд, поставила поднос на ближайший столик и подошла к стойке. — Рин... Голос дрожал. Глаза блестели — вот-вот заплачет. Рин смотрела на неё и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, живое, почти забытое. Она жива. Сатоко жива. И она здесь. И она говорит с ней. — Ты... — Рин замолчала, потому что слова застряли в горле. — Ты как? — Я? — Сатоко всхлипнула, вытерла глаза краем рукава. — Я нормально, работаю, живу. А ты... ты как? Рин ничего не ответила. Не могла. Просто смотрела на неё. На эту женщину, которая была единственной, кто улыбался ей в первые дни. Которая учила её работать. Которая предупреждала об опасностях. Которая была... другом. Единственным другом в этом аду. — Мне приказали, — заговорила Сатоко, и голос её стал тише. — Понимаешь? Он приказал. Всем приказал. Я не могла... я хотела, но не могла. Если бы я... — Знаю, — перебила Рин. — Всё знаю. Не надо. Она действительно знала, что молчание было приказом. Знала, что Кендзи сделал это намеренно. Хотел оставить её одну. Сломать через тишину. Но теперь приказ был отменён. И Сатоко стояла перед ней, говорила с ней, смотрела ей в глаза. — Ты похудела, — сказала Сатоко. — У тебя глаза... пустые. — Не пустые, — ответила Рин. — Уже не пустые. Она шагнула вперёд, обогнула стойку и обняла Сатоко. Так крепко, как не обнимала никого с того самого дня, как оказалась в этом аду. Сатоко заплакала, всхлипывала, уткнувшись Рин в плечо, и гладила её по спине, и шептала что-то бессвязное. Рин не разбирала слов, но всё понимала. «Я скучала. Я боялась. Я думала, ты умерла. Я каждый день молилась. Я боялась заходить в нашу комнату, потому что ты больше не спала на соседней кровати. Я... я...» Рин держала её и молчала. Она не плакала. Слёз не было. За эти недели она выплакала всё, что можно. Но внутри было тепло. Они стояли так долго — секунду, минуту, вечность. Потом Сатоко отстранилась, вытерла лицо, улыбнулась сквозь слёзы. — Не могу поверить, что ты здесь, — сказала она. — Что ты жива, что я вижу тебя. — Я здесь, — ответила Рин. — И никуда не денусь. — А можно я буду заходить? — спросила Сатоко. — Иногда. Не каждый день. Просто... чтобы видеть тебя. — Нужно. Обязательно заходи. Сатоко кивнула, подхватила поднос и пошла к выходу. У самой двери обернулась. — Рин... ты наша из восточного крыла. Мы тебя никогда не забыли. И вышла.

***

Вечером, после смены, Рин вернулась в свою комнату, маленькую, серую, с решёткой на окне. Она уже привыкла к этим стенам. Они перестали быть враждебными, стали просто фоном — серым, невыразительным, но не давящим. Она вошла, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной. Кендзи сидел на краю кровати. Огромный, тёмный, с пустыми глазами. Кимоно распахнуто на груди. Дракон переливается красной чешуёй в свете уличного фонаря. Рин не вздрогнула. Привыкла. — Ты сегодня рано, — сказала она. — Дела кончились, — ответил он ровно. Она села рядом. Они молчали. Потом он спросил: — Тебе нравится в этой комнате? Вопрос повис в воздухе. Рин смотрела на стены, на решётку, на голый бетон. Нет. Конечно, нет. Кому может нравиться жить в клетке? Она не ответила, промолчала, боялась, что он отнимет и то, что уже дал. Вдруг Кендзи встал и протянул ей свою руку. — Иди за мной. Она вложила свою ладонь в его, и он вывел её в коридор. Повёл мимо охраны, мимо лестницы, мимо дверей, остановился перед ничем не примечательной дверью и открыл. Рин замерла на пороге. Комната была небольшой. Окно без решётки — во всю стену, на сад. Светлые обои с цветочным узором. Настоящий паркет. Широкая кровать с белоснежным покрывалом. Платяной шкаф из светлого дерева. Лампа с абажуром из рисовой бумаги. И тишина, мягкая, почти домашняя. Рин подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Сад. Без решётки. Только стекло. Только воздух. Только жизнь. — Теперь ты можешь жить здесь, — сказал Кендзи. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. Слёзы потекли по щекам Рин. — Почему? — прошептала она. — Потому что я так решил. Она повернулась к нему, смотрела сквозь слезы на его огромную фигуру. — Спасибо, — сказала она. Кендзи не ответил, шагнул в комнату, закрыл дверь. Подошёл к ней и остановился в шаге от нее. Его рука поднялась. Пальцы коснулись её щеки, нежно стерли слезу. — Ты плачешь из-за комнаты? — Да. Он наклонился и поцеловал её. Не нежно, не грубо, просто как всегда. Как делал это сотни раз. Губы на губах, язык проникает в рот, руки уже скользят по спине, развязывают пояс кимоно. Ткань упала на пол, и Рин стояла перед ним обнажённая. Он разделся сам, не торопясь. Смотрел на неё пустыми глазами. Кендзи подхватил её на руки, отнёс на кровать, и белое покрывало смялось под тяжестью их тел. Кендзи навис сверху. Его глаза — чёрные, пустые, бездонные, ничего не выражали. Ни искры. Ни тепла. Только пустота. — Смотри на меня, — сказал он. Она смотрела. Он вошёл в неё резко. Без подготовки. Без нежности. Как в первую ночь. Как в десятую. Как всегда. Рин закусила губу, чтобы не закричать. Тело помнило эту боль, привыкло к ней, но боль не уходила, лишь просто стала частью ее нынешней жизни. Он двигался жёстко, ритмично, глубоко. Его пальцы впивались в её бёдра, оставляли синяки. Дыхание было ровным, лицо спокойным, а глаза пустыми. Рин закрыла глаза, просто не могла смотреть в эту пустоту. Она чувствовала его внутри, чувствовала, как он растягивает её, как двигается в ней, как его член пульсирует внутри неё, и как её собственное тело предательски отвечает на каждое движение — влажно, горячо, сжимаясь вокруг него. — Открой глаза, — приказал он. Она открыла. Его лицо прямо перед ней, но на нём всё та же пустота. Ничего не изменилось. Он брал её, как брал всегда. Как берёт вещь. Как берёт то, что принадлежит ему. Она не чувствовала ничего кроме пустоты. Та же пустота, что в его глазах, теперь жила внутри неё. Или всегда жила? Рин не знала. Он кончил с глухим, сдавленным стоном. Прижал её к себе, сильно, до хруста. Рин чувствовала, как горячие струи заполняют её, как его сперма понемногу вытекает из ее нутра, пачкая белоснежное покрывало. Они лежали в темноте. Его дыхание постепенно выравнивалось. Его руки не гладили её, просто лежали, тяжёлые, чужие. А Рин смотрела в окно. На сад. На звёзды. На свободу, которая была так близко и так недосягаемо. Кендзи не ушёл в эту ночь. Когда Рин проснулась утром, его рука всё ещё лежала на её талии. Он спал. Рин смотрела на его лицо. Во сне оно не было пустым. Было почти человеческим. Почти. Она протянула руку, коснулась его щеки осторожно, невесомо. Он не проснулся. — Кто ты для меня? — прошептала она. — И кто я для тебя? Ответа не было. Был только утренний свет, только его дыхание на её коже, только новая комната без решёток, но всё ещё клетка.