ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Середина июля в горах Нагано выдалась душной. Солнце поднималось над вершинами рано — уже в пять утра его лучи золотили верхушки вековых кедров, пробивались сквозь густую листву, ложились на дорожки сада жёлто-белыми пятнами. Ветра почти не было. Воздух стоял тяжёлый, влажный, пропитанный запахом хвои, нагретой земли и той едва уловимой серы. Цикады стрекотали с утра до ночи монотонно, бесконечно, сливаясь в один сплошной, пульсирующий фон, к которому Рин уже привыкла. Ресепшен встречал её запахами. Утренний кофе — Кимура заваривала свежий ровно в семь, густой, терпкий, с горьковатым ароматом, который разносился по всему холлу. Цветы в напольных вазах — сегодня хризантемы, крупные, белые, с тяжёлыми головками и плотным, слегка приторным запахом, который смешивался с ароматом полированного дерева и старых бумаг. Кимура уже стояла за стойкой, раскладывала ключи по ячейкам, что-то помечала в толстом журнале учёта. Она поднимала голову, когда Рин подходила, и кивала. — Доброе утро, — говорила Кимура, не отрываясь от бумаг. — Доброе утро, — отвечала Рин. Она занимала своё место, проводила пальцами по гладкой поверхности стола, включала терминал. Проверяла брони на сегодня. Ничего необычного. Спокойный день. Рин раскладывала ключи, проверяла, все ли карточки гостей заполнены, поправляла стопку бланков регистрации. День тянулся медленно, как патока. Гости приходили и уходили.

***

В обеденный перерыв она всегда ходила в прачечной. Там было жарко, влажно, пахло моющим средством, нагретой тканью и зелёным чаем — Тиё всегда заваривала его по утрам в большом глиняном чайнике, и к середине дня он становился особенно терпким, настоянным. Большие стиральные машины шумели в углу, их барабаны мерно вращались, отмеряя время. Поток горячего воздуха от гладильной доски обдавал лицо, когда Рин переступала порог. И сегодня Рин, следуя своей новой традиции, вошла в прачечную. — А, Рин-тян! — Тиё оторвалась от гладильной доски, вытерла руки о фартук, на котором уже было несколько свежих пятен, и улыбнулась той самой открытой, беззащитной улыбкой. — А мы тебя ждали! Сатоко сидела на перевёрнутом ящике в углу, держа в руках глиняную кружку, из которой поднимался пар. Ноги её были скрещены, на коленях лежала стопка чистых полотенец, которую она, видимо, собиралась складывать, но бросила, как только увидела Рин. Она помахала свободной рукой и улыбнулась. Кружка в её руке качнулась, расплескав несколько капель на пол. — Я говорила Тиё, что ты придёшь! — сказала она. — Садись, садись, — Тиё подвинула к Рин табурет у окна — то самое место, которое стало «её» за эти недели. — Я как раз печенье достала. Рин села на табурет. Тиё поставила перед ней чашку чая и тарелку с печеньем — домашние, круглые, с корицей, ещё тёплые. Сатоко протянула руку, взяла одно, откусила. — Вкусно, — сказала она с набитым ртом, прикрывая рот ладонью. — Тиё, ты колдунья. Почему у тебя всегда всё получается? — А ты не говори с набитым ртом, — ответила Тиё, но беззлобно, даже ласково. — И не колдунья я. Просто я старая. У старых людей одно преимущество — было время научиться. Тиё села напротив на перевёрнутый ящик, сцепила руки на коленях и посмотрела на Рин. В этом взгляде было столько тепла, столько тихой, всё понимающей доброты, что Рин каждый раз чувствовала, как внутри что-то сжимается. Тиё смотрела на неё не как на диковинку, не как на ту, которую надо бояться или жалеть. Как на человека. Как на внучку. — Слушай, Рин-тян, — сказала Тиё, понижая голос. — Кимура утром сказала, что послезавтра гостей почти не будет. Заездов — два, и те какие-то командировочные, на одну ночь. Сказала, можно дать персоналу маленькую передышку. — Я, наверное, в город выберусь, — сказала Сатоко. Отставила кружку на пол, подтянула колени к груди и обхватила их руками. — Соскучилась по нормальной еде. И в кино хочу. А ты, Рин? Может, вместе? Рин покачала головой. — Не получится, — ответила она коротко. Сатоко не стала спрашивать почему. Только кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то — понимание, может быть, или сожаление. Тиё тоже молчала. Просто погладила Рин по руке. — Ты отдыхай, Рин-тян, — сказала Тиё. — Заслужила. Рин кивнула. Посидела ещё немного, чувствуя, как тепло чая разливается по телу, как печенье тает на языке, оставляя сладкий привкус корицы. Сатоко рассказывала что-то про нового гостя, который вчера наступил в лужу и обрызгал её кимоно, а Тиё качала головой и причитала, что молодёжь совсем не смотрит под ноги. Потом Рин встала. — Мне пора, — сказала она. — Заходи ещё, — ответила Тиё. — Вечером. — Зайдёшь? — спросила Сатоко, поднимая голову. — Постараюсь, — ответила Рин.

***

Вторая половина дня тянулась медленно. Гости приходили и уходили. Рин улыбалась, заполняла бумаги, протягивала ключи. Но внутри, где-то в груди, пульсировало странное беспокойство. Она не могла объяснить его — просто чувствовала, что сегодня что-то будет. Нехорошее? Хорошее? Она не знала. Только напряжение, которое не проходило с самого утра, с той минуты, как она открыла глаза. Она то и дело поглядывала на входные двери, сама не зная, кого ждёт. Или чего боится. Пальцы её слегка дрожали, когда она перебирала бумаги, и она сжимала их в кулаки, заставляя успокоиться. Кимура заметила её состояние — как она то и дело поворачивает голову к дверям, как напрягаются плечи при каждом звуке шагов в коридоре. Но ничего не сказала. Только посмотрела поверх очков с тем невозмутимым спокойствием, которое Рин научилась ценить.

***

Ближе к вечеру, когда солнце уже опустилось за горы и сад за окнами погрузился в синеватые сумерки, гостей почти не осталось. Кимура ушла на склад за новыми бланками — поправила кимоно, взяла ключи и вышла через служебный вход, оставив Рин одну. В холле стало тихо. Только гул кондиционера да далёкие шаги охранника в коридоре. Рин сидела за стойкой, перебирала бумаги без особого смысла, просто чтобы занять руки. Голова была пустой, но тревога не отпускала. Она уже подумала, что день закончится ничем, что беспокойство было ложным, когда двери открылись. Рин подняла голову. Вошёл мужчина. Среднего роста, в мятом дорожном костюме — пиджак помят, на рукаве небольшое пятно, галстук съехал набок. В руке он держал старый кожаный дипломат, потёртый на углах. Он остановился на пороге, привыкая к полумраку холла, щурясь после уличного света, потом медленно направился к стойке. Шёл не спеша, но Рин заметила, как побелели костяшки его пальцев на ручке дипломата, как он сжал их, чтобы скрыть дрожь. — Добрый вечер, — сказала она ровным голосом, тем самым, который выучила на ресепшене. — У вас есть бронь? Мужчина подошёл к стойке. Поставил дипломат на пол, выпрямился. Поднял голову. И Рин узнала его. Не сразу. Сначала что-то знакомое в походке, в том, как он сутулил плечи, когда уставал, в том, как переминался с ноги на ногу, словно не решался сделать следующий шаг. Потом тёмные круги под глазами. У него и раньше такие были, вечно не высыпался, вечно на кофе. А потом взгляд. Растерянный, испуганный, но с надеждой. Мори. Она видела его в дверях своего кабинета сотни раз. Всегда с двумя стаканчиками кофе. Всегда что-то говорил про погоду, про начальника, про нового кота, которого завела его соседка. Она слушала вполуха, отвечала невпопад, но он не обижался. Просто ставил перед ней кофе и уходил. А иногда оставался, сидел на краю стола, пил свой, болтал. Она не ожидала увидеть его здесь. Никогда. — Ваши документы, пожалуйста, — сказала Рин, и голос не дрогнул. Он молча протянул паспорт и бронь. Их пальцы почти не коснулись, но она почувствовала, как его рука дрожит. — Пятнадцатый номер. Вид на сад, — сказала она, не поднимая глаз. Мори не брал ключ. Стоял, глядя на неё. — Рин, — сказал он тихо. Почти шёпотом. — Это я. Она подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. И в этот момент её захлестнуло воспоминание.

***

Её кабинет. Серое утро за окном, дождь барабанит по стеклу, капли стекают тонкими ручейками, искажая вид на город. Она сидит за столом, печатает отчёт, не поднимая головы. Пальцы бегают по клавишам быстро, почти механически. Восемь утра. Она не спала всю ночь. Дверь открывается без стука — это всегда Мори. Он никогда не стучал. Однажды она спросила его, почему, и он ответил: «А ты бы всё равно не услышала, ты всегда в себе». Она не стала спорить. Может, был прав. В руках у него два стаканчика кофе, пластиковых, из автомата на первом этаже. Он ставит один перед ней, на свободный угол стола, поверх кипы бумаг. Второй оставляет себе. — Два сахара, — говорит он, не спрашивая. — Я запомнил. — Спасибо, — отвечает она, не поднимая головы. Он не уходит. Садится на край стола — она уже перестала делать ему замечания по этому поводу, — сжимает свой стаканчик обеими руками и смотрит на неё. — Ты почему не спишь вообще? — Работа. — Дурацкая работа. Она не отвечает, продолжает печатать. — Слушай, — говорит он. — Мой сосед сверху разводит тараканов. Представляешь? Не котёнка завёл, не хомячка. Тараканов. Я вчера захожу в лифт, а он стоит с банкой, полной тараканов. Живых. — Зачем? — Говорит, корм для ящерицы. А ящерицы у него нет. Я проверил. Она усмехается, коротко, почти не слышно. Но он слышит, улыбается и отпивает кофе. — Вот видишь, — говорит он. — А ты говоришь, не смешно. Она не говорила, но и спор не начинала. Просто продолжала печатать, а он сидел рядом, пил кофе и молчал. Ей не было смешно. Но было тепло. Просто от того, что кто-то рядом. Через полчаса он встал. — Ладно, пойду. У меня там... дела. — Какие дела? — спрашивает она. — Ну, дела, — отвечает он, поправляя галстук, который всё равно съезжает. — Я же важный сотрудник. Она качает головой. Он выходит, закрывая дверь — на этот раз тихо.

***

— Мори, — сказала Рин, и это имя прозвучало глухо, как чужое. — Я... Он перебил её, заговорил быстро, так, чтобы никто, кроме неё, не услышал. — Ты жива. Мы тебя обыскались. Ватанабэ приказал спасти тебя любой ценой. Я сам вызвался. Слова падали одно за другим, почти без пауз. — Операция через два дня. В онсэне будет минимум гостей. Мы вытащим тебя. А заодно возьмём Такеду. Рин слушала, не перебивая, не подала виду. Только в груди что-то сжалось — больно, остро, до спазма.

***

Четыре часа в тесном салоне старого седана. Кожаные сиденья потрескались, пахнет бензином и дешёвым освежителем воздуха — сосновая игла, слишком сладкая, почти приторная. На улице ноябрь, холодно, но отопление в машине не работает, и они сидят в куртках, дыша паром в стёкла. Задание — слежка за каким-то должником. Мелочь. Старшие даже не вспомнили, что отправили их. Просто сказали: «Посидите, посмотрите». Он принёс онигири из автомата на заправке, тёплые, но уже подсохшие, рис на краях заветрился. Протягивает ей один, завёрнутый в плёнку. — Держи. — Спасибо, — она берёт, разворачивает. Внутри тунец. — Ты любишь с тунцом, — говорит он. — Я запомнил. — Ты слишком много запоминаешь, Мори. — А ты слишком мало ешь. Она жуёт молча, глядя на серую стену дома напротив. Он тоже жуёт. Радио играет едва слышно — старые песни, которые она не узнаёт. — С тобой легко, — говорит он. — Ты не ноешь. — Ты тоже ничего, Мори, — отвечает она. — Только кофе вечно забываешь. Он смотрит на неё и улыбается. Глупо. Почти по-детски. — Зато онигири не забываю. — Не забываешь, — соглашается она. Они доедают, заворачивают пустые плёнки в салфетку, прячут в бардачок — мусора в машине оставлять нельзя. Она смотрит на дом. Должник так и не вышел. Через час пришло сообщение: объект ушёл через чёрный ход, задание отменяется. — Ну вот, — говорит Мори, заводя двигатель. — Зря просидели. — Не зря, — отвечает она. — Я спокойно поела. Он смеётся.

***

— Вытащите, — повторила Рин, беря ключ и протягивая его. Мори взял ключ — их пальцы снова почти коснулись. — Хорошо, — сказала она, вставая из-за стойки. — Я провожу вас до номера.

***

Новый год. Ресторан на набережной, с бумажными фонариками и живой музыкой. За окнами снег, крупный, мокрый, падает на тёмную воду. Внутри гул голосов, звон посуды, запах жареного мяса и мандаринов. Коллеги пьют, танцуют, кто-то уже спит лицом в салат. Она сидит за столиком в углу, сжимая бокал с соком. Кимоно неудобное, тугое — она надела его по просьбе матери, «чтобы не позориться». Ей жарко. Хочется домой. Мори подходит с тарелкой торта. Садится рядом, ставит тарелку перед ней. — Ешь, — говорит он. — Ты сегодня ни куска в рот не взяла. — Не хочу. — А надо. Он смотрит на неё серьёзно, без обычной своей суетливости. Галстук съехал набок, рубашка выбилась из брюк, но он не обращает внимания. — Рин, ты сегодня с утра не ела. Я видел, ты выкинула онигири в урну. Съешь. Пожалуйста. Она берёт вилку. Отламывает маленький кусочек. Торт шоколадный, густой, почти приторный, крошится на языке. — Вкусно? — спрашивает он. — Нормально, — отвечает она. Не встаёт, не отодвигается, продолжает есть. Он молчит, просто сидит рядом, смотрит, как она ест, и не говорит ни слова. Через десять минут тарелка пуста. — Видишь, — говорит он. — А ты не хотела. Она не отвечает. Но внутри становится чуть теплее.

***

Она пошла по коридору. Охранник двинулся следом, держась на расстоянии. Мори шёл за ней. Она чувствовала его взгляд на своей спине, тяжёлый, напряжённый. Он хотел сказать что-то ещё, но молчал. У номера Рин остановилась, открыла дверь, отступила в сторону. — Ваш номер, — сказала она. Он зашёл внутрь, огляделся — быстрый, профессиональный взгляд, оценивающий обстановку, окна, запасной выход. Потом повернулся к ней. Она стояла в дверях. Охранник ждал в конце коридора, отвернувшись к стене. — Держись, — сказал Мори тихо. — Через два дня всё кончится. Я тебя вытащу. Он сжал её руку, быстро, почти незаметно, и отпустил. Рин кивнула, не говоря ни слов, повернулась и пошла обратно. Она прошла мимо охранника, мимо лестницы, мимо ресепшена. Кимура уже вернулась, сидела, заполняла бумаги, не поднимая головы. Рин сказала, что закончила на сегодня, и Кимура кивнула, не спрашивая, куда теперь она направляется. Рин поднялась на второй этаж, прошла в свою комнату. Закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и сползла на пол. Мори. Живой. Настоящий. Он пришёл. Ватанабэ не бросил, приказал спасти. А Мори вызвался сам. Глаза щипало. Рин не плакала, сидела на полу, прислонившись спиной к холодной двери, и смотрела в одну точку на стене, туда, где обои чуть отошли от угла. Через два дня операция, и она сможет уйти. Сможет. Сможет? Мысль пришла не сразу. Сначала было облегчение, такое острое, что перехватило дыхание, и она несколько секунд сидела, не дыша, боясь, что если вдохнёт, то это чувство исчезнет. Её не забыли. Её ищут. За ней пришли. А потом тишина. И в этой тишине всплыло другое. Его голос, тихий, ровный, почти без интонаций. «Ты не одна, Кавамура. Я всегда был рядом». Рин закрыла глаза. Сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, оставляя полумесяцы. Она не знала, хочет ли уходить. «Хочу ли я?» Вопрос повис в воздухе. Она не шевелилась, только дышала, медленно, глубоко. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Не помогало. Она вдруг вспомнила Тиё. «Ты отдыхай, Рин-тян. Заслужила». Заслужила? Чего она заслужила? Рин открыла глаза. Посмотрела на дверь. Закрыта. Конечно. Она встала, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Сад был тёмным, спокойным. Фонари горели ровным жёлтым светом, отбрасывая на дорожки длинные, причудливые тени. Карпы спали где-то на глубине, в чёрной воде пруда. Тишина. Только цикады. И её собственное дыхание. Через два дня. Она не знала, что страшнее — остаться или уйти. Она простояла у окна до темноты. Потом легла на кровать, уставилась в потолок. Новая комната. Новая кровать. А мысли — старые. Те, от которых нельзя убежать. Кендзи не пришёл в эту ночь. Рин ждала, вслушивалась в тишину коридора, в шаги охранника, в отдалённый шум воды в трубах. Но дверь не открылась. Его не было.

***

Рин не спала всю ночь. Она лежала на спине, глядя в потолок, и слушала, как за окном шелестят листья. В комнате было темно — шторы она не задвигала, но луна спряталась за облаками, и только слабый, рассеянный свет от уличных фонарей пробивался сквозь стекло, падал на пол бледными прямоугольниками, дрожал на стенах. Кендзи не пришёл. Его не было. И это ожидание — пустое, бесконечное, мучительное — было хуже любого ответа, потому что в тишине мысли начинали говорить громче. «Через два дня». Мысль эта вертелась в голове, как заевшая пластинка, с той самой минуты, как Мори сжал её руку у двери номера и сказал: «Держись. Я тебя вытащу». Рин не могла от неё избавиться. Она врезалась в сознание, царапала изнутри, не давала забыться, не давала уснуть, не давала даже просто закрыть глаза и провалиться в темноту хотя бы на несколько часов. Она переворачивалась с боку на бок, сминала простыни, ворочала подушку — то под голову, то под бок, то прижимала к груди, как будто это могло заменить чьё-то тепло. Но ничего не помогало. Тело требовало отдыха, глаза слипались, но стоило векам сомкнуться, как перед внутренним взором всплывало его лицо. Мори, улыбающийся, с двумя стаканчиками кофе в руках. Сидящий на краю её стола. Жующий онигири в машине и говорящий: «С тобой легко, Рин». А потом лицо менялось, становилось другим. Пустые глаза. Лёгкая усмешка. Руки, которые брали её каждую ночь. И голос тихий, ровный, почти ласковый: «Ты не одна, Кавамура. Я всегда был рядом». Рин села на кровати, обхватила колени руками и уткнулась в них лицом. Она не знала, что делать. Мысли путались, натыкались друг на друга, разбивались на осколки. Она пыталась думать логически как учили в академии, как делала всегда, когда нужно было принять решение. Взвесить все за и против. Если она промолчит — операция состоится. Полиция придёт. Кендзи арестуют или убьют. Она вернётся домой. К нормальной жизни. Туда, где люди здороваются по утрам, где можно выйти на улицу без сопровождения, где никто не смотрит на тебя как на вещь. Если она скажет — он узнает. Он подготовится. Полиция попадёт в засаду. Мори погибнет. Или его схватят. Или — Рин содрогнулась, представив — будут пытать, чтобы выяснить, кто ещё в курсе, кто отдавал приказы, кто планировал операцию. А она останется здесь. Навсегда. В этой комнате. В этом онсэне. В его руках. — Зачем ты пришёл, Мори? — прошептала она в пустоту, и голос её сорвался, превратился в хриплый, надтреснутый звук. — Зачем? Он не слышал. Он спал где-то в гостевом номере, наверное, видел сны. Хорошие. Про то, как они вернутся в управление, как Ватанабэ будет хлопать его по плечу, как коллеги будут улыбаться, говорить: «Молодец, Мори, вытащил нашу Рин». А Рин сидела здесь, в темноте, и не могла даже заплакать, потому что слёз не было. Она легла обратно, уставилась в потолок. «Что бы выбрала та Рин? — подумала она. — Та, которая была до онсэна, которая не знала его рук, его голоса, его пустых глаз». Та Рин выбрала бы полицию, не раздумывая. Она пошла бы на задание, зная, что может не вернуться. Она смотрела на фотографию Кендзи Такеды и думала: «Я иду, Дьявол. И не надейся, что я сломаюсь». А она сломалась. Или нет? Она не знала. Иногда ей казалось, что та Рин всё ещё где-то внутри, просто спряталась глубоко, забилась в угол, как испуганный зверёк, и не вылезает, потому что страшно. А иногда казалось, что та Рин умерла. В источнике. Или в клетке. Или в ту ночь, когда она впервые не отшатнулась от его руки, а прижалась к ней, как утопающий к спасательному кругу. Она вспомнила, как он смотрел на неё, когда принёс кимоно. Как его пальцы — такие сильные, такие грубые — завязывали пояс, расправляли складки, поправляли воротник. Она вспомнила, как он приносил ей сладости в ярких обёртках. Как он сидел рядом, когда она читала книгу, и молчал, не отвлекая, просто был рядом. Как он разрешил ей работать. И как она плакала от облегчения, когда Тиё сказала: «Заходите, чай попьём». А он смотрел и молчал. Не утешал. Не жалел. Просто смотрел. «Он сломал меня, — подумала Рин. — А потом... потом что? Собирал по кусочкам? Или просто ждал, когда я сама соберусь, и наблюдал?» Она не знала. И это незнание разрывало её изнутри.

***

Утром она встала разбитой. Тело слушалось плохо, ноги дрожали, голова гудела, как после долгой болезни. Рин умылась ледяной водой, посмотрела в зеркало — из него на неё смотрела чужая женщина. Бледная, с тёмными кругами под глазами, с губами, плотно сжатыми в тонкую линию. И взгляд — пустой. Не тот, страшный, который был в клетке, а другой. Усталый. Решительный? Она не знала. Она вообще ничего не знала. Ресепшен встретил её запахами. Утренний кофе, свежие цветы, полированное дерево. Кимура стояла за стойкой, раскладывала ключи. Подняла голову, когда Рин подошла, и что-то мелькнуло в её глазах. — Доброе утро, — сказала Кимура. — Доброе утро, — ответила Рин. Голос звучал ровно, как всегда. Но внутри было пусто. Она работала молча. Гости приходили и уходили, она улыбалась, регистрировала, заполняла бумаги, протягивала ключи. Но делала это механически, без привычного внимания к деталям. Кимура заметила, наверное, но ничего не сказала. Только смотрела иногда с тем выражением, которое Рин не могла прочитать — ни осуждение, ни жалость. Она не пошла в прачечную в обед. Не пошла в столовую. Сидела за стойкой, перебирала бумаги без смысла, и думала. Через два дня. Завтра. Уже завтра. Мори сказал — через два дня. Значит, операция послезавтра. Или завтра ночью. Она не уточнила. Не спросила. Сатоко забежала на минуту, поставила поднос с грязными чашками на край стойки, улыбнулась. — Ты сегодня не заходила, — сказала она. — Тиё тебя ждала. — Некогда, — ответила Рин. Сатоко посмотрела на неё внимательнее, и улыбка сползла с её лица. — Рин? Ты в порядке? — В порядке, — солгала Рин. Сатоко хотела спросить ещё что-то, но Рин уже отвернулась к терминалу, давая понять, что разговор окончен. Сатоко постояла несколько секунд, потом вздохнула, подхватила поднос и ушла. Шаги её затихли в коридоре. Рин сидела, смотрела на экран, но не видела ни букв, ни цифр. Перед глазами стояло его лицо. Кендзи. И Мори. Два лица. Два голоса. Две жизни. Одна — прошлая, которую она уже почти не помнила. Другая — настоящая, в которой она была его вещью. Его глазами. Его игрушкой. «Игрушкой», — повторила она про себя, и слово это обожгло горло. Хироши был прав. «Когда игрушка надоедает, её выбрасывают. Или ломают окончательно». А ей не надоела? Или он просто проверяет, как далеко она готова зайти? Рин не знала. И это незнание было хуже любого ответа.

***

Вечером, после смены, Рин вернулась в свою комнату. Дверь закрылась за ней, и она прислонилась к ней спиной, как делала всегда. Но сейчас это движение не принесло облегчения. Она стояла, глядя на пустую комнату, на кровать, застеленную белоснежным покрывалом, на окно без решётки, за которым темнел сад. Фонари уже зажглись, и их жёлтый свет падал на пол длинными полосами, дрожал на стенах. Она разделась, легла на кровать, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок. Мысли вернулись. Те же. Никуда не делись. «Молчать и спастись или сказать и остаться». Она перебирала этот выбор снова и снова, как чётки. Но ответа не было. Если она промолчит — Кендзи умрёт. Или его посадят. Она никогда больше не увидит его. Никогда не почувствует его рук на своей коже. Никогда не услышит его голоса: «Ты не одна, Кавамура». Она вернётся в свою старую жизнь. К нормальности. К обычности. К свободе. Свобода. Она когда-то мечтала о ней. Плакала по ночам, глядя на решётку за окном, и думала: «Только бы выйти. Только бы увидеть небо без чёрных полос». А теперь... теперь свобода пугала её. Потому что за пределами этих стен не было его. «Ты с ума сошла», — сказал он тогда, в клетке. А она ответила: «Да. И ты знаешь, почему». Знал ли он? Рин не была уверена. Иногда ей казалось, что он знает о ней всё, каждую мысль, каждый страх, каждое желание. А иногда, что он не видит в ней ничего, кроме пустоты, такой же, как у него самого.

***

Она не знала, сколько прошло времени — может, час, может, два, — когда дверь открылась. Рин проснулась мгновенно, как от удара. Сердце заколотилось где-то в горле, тело напряглось, готовое к... чему? К бегству? К борьбе? Она не знала. Просто села на кровати, вцепившись в одеяло, и посмотрела на дверь. Кендзи стоял на пороге. Он был в тёмном кимоно, распахнутом на груди, и свет от уличного фонаря падал на его лицо, высвечивая глубокие морщины у переносицы, тёмные круги под глазами, тонкие шрамы на скулах. Он смотрел на неё пусто, как всегда, но в этой пустоте, на самом дне, было что-то, чего Рин не могла распознать. — Ты не спишь. — Не спится, — ответила она. Он шагнул в комнату, закрыл за собой дверь. Подошёл к кровати медленно, не спеша, как делал всегда. Сел на край, и кровать прогнулась под его тяжестью. Рин чувствовала его тепло, его запах Она не отодвинулась, не приблизилась. Просто сидела, глядя на него. — Что случилось? — спросил он. — Ты сегодня была другой. Рин молчала. Не могла говорить. Внутри всё кричало, рвалось, билось в истерике, но голос не слушался. Только сердце колотилось глухо, часто, отчаянно. Он ждал, не торопил. Просто смотрел на неё своими пустыми глазами, и в этом взгляде, в этой тишине, в этом пространстве между ними было столько всего, что Рин казалось, будто она сейчас задохнётся. — Кавамура, — сказал он тихо. — Я жду. Она закрыла глаза. Сделала вдох. Потом выдох. Открыла глаза. Она не могла. Не сейчас. — Ничего, — ответила она. — Просто устала. Он посмотрел на неё долго, очень долго, и Рин не отводила взгляда, потому что не могла. Потом он протянул руку и коснулся её щеки. — Ложись, — сказал он. Она легла. Он разделся сам, не торопясь, и Рин смотрела, как освобождается его тело — широкие плечи, мощная грудь, жилистые руки, покрытые татуировками. Дракон на его спине переливался красной чешуёй в полумраке, когти впивались в лопатки, крылья раскинулись во всю ширину. Он лёг рядом, притянул её к себе, и Рин прижалась щекой к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце. Его руки гладили её спину, бёдра, живот. Медленно. Лениво. Рин закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать тепло его тела, его дыхание на своей макушке, его пальцы, скользящие по коже. Но внутри, под этим теплом, жил страх. И выбор. И Мори. Он перевернул её на спину, навис сверху, опираясь на локти. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга. Рин видела каждую чёрточку, каждый шрам, каждую морщину. Видела, как бьётся жилка на его шее. Видела, как его глаза темнеют, становятся глубже, бездоннее. — Смотри на меня, — сказал он. Она смотрела. Он вошёл в неё медленно — без той звериной спешки, что была в первые разы, без грубой силы, без собственнической хватки. Просто вошёл. И Рин выдохнула, принимая его, чувствуя, как он заполняет её, как становится частью её. Он двигался размеренно, глубоко, и Рин плыла в этом ритме, отдаваясь ему без остатка. Она чувствовала, как его руки сжимают её бёдра, как его дыхание становится глубже, тяжелее, как внутри неё нарастает напряжение. Она не стонала. Не шептала его имя. Просто лежала под ним, глядя в потолок, и чувствовала, как её тело предаёт её — влажно, горячо, сжимаясь вокруг него в ответ на каждое движение. И это предательство было хуже всего, потому что она не хотела этого. Не сейчас. Не когда внутри неё сидел выбор. Он ускорился. Ритм стал жёстче, грубее, и Рин вцепилась в его плечи, чувствуя, как под пальцами напрягаются мышцы, как перекатывается над кожей красный дракон. — Что с тобой? — спросил он, не останавливаясь. — Ты сегодня молчишь. Рин не ответила. Он остановился. Замер внутри неё, глядя сверху вниз своими пустыми глазами. — Рассказывай, — сказал он. Рин смотрела в потолок. Молчала. Долго. Тишина в комнате стала плотной, почти осязаемой, давила на уши, на грудь, на горло. — Ко мне приходил человек, — сказала она наконец, и голос её звучал ровно, чуждо, как будто говорил кто-то другой. — Из управления, мой коллега. Он сказал, что через два дня операция. Меня вытащат. А тебя... — она замолчала, не договорив. Кендзи не шелохнулся, но Рин видела, как напряглись его челюсти, как сжались пальцы. — А меня? — повторил он. — Убьют. Или посадят. Тишина. Рин чувствовала, как её собственное сердце колотится гулко, отчаянно. Она ждала. Крика. Удара. Холодных пальцев на своём горле. Но ничего не происходило. В его глазах, в этой привычной пустоте, не было ничего — ни злости, ни удивления, ни даже холода. Только пустота. — Ты рассказала, — сказал он. — Почему? Рин смотрела на него, и слёзы текли по её щекам тихо, беззвучно, как тогда, в клетке, когда она поняла, что он не придёт. — Потому что не могу, — прошептала она. — Не могу. Я думала, что смогу — вчера, сегодня, весь день. Думала: промолчу, и всё кончится. Я вернусь домой. А потом... — она замолчала, потому что слова кончились. — Что потом? — А потом я представила, что тебя нет. Что я никогда больше тебя не увижу. И не смогла. Не смогла представить. Он смотрел на неё долго, очень долго. Потом его рука легла на её затылок, пальцы зарылись в волосы, и он притянул её к себе, заставляя смотреть прямо в его глаза. — Ты предала своих, — сказал он. — Ради меня. Рин кивнула. — Ради себя, — ответила она. — Потому что без тебя... я не знаю, кто я. Он смотрел на неё. И в его глазах, на самом дне пустоты, мелькнуло что-то — то, чего она не видела никогда. Живое. Настоящее. Почти человеческое. — Ты правильно сделала. Потом он поцеловал её, медленно, почти нежно. И в этом поцелуе, в этом движении губ, в этом сплетении языков было столько всего, что Рин почувствовала, как внутри неё что-то тает, что-то отпускает, что-то ломается окончательно. Он снова вошёл в неё медленно, плавно, и Рин выдохнула, прижимаясь к нему, обхватывая ногами его талию, впуская его целиком. Она чувствовала, как он пульсирует внутри неё, как её собственное тело сжимается вокруг него. Он двигался неторопливо, и Рин смотрела в его глаза, пустые, чёрные, бездонные. Она кончила тихо, почти беззвучно — только тело выгнулось под ним, только пальцы впились в его плечи, только слёзы потекли быстрее. Он кончил следом, с глухим, сдавленным выдохом, прижимая её к себе так сильно, что, казалось, они сейчас срастутся. Они лежали в темноте. Его дыхание постепенно выравнивалось. Рин смотрела в потолок и не чувствовала ничего. — Ты сделала правильный выбор, — повторил он. Рин закрыла глаза. Она не знала, правильный или нет. Знала только одно: обратной дороги нет. Она останется здесь. Навсегда. В этой комнате. В этом онсэне. В его руках. А Мори... Мори умрёт. Или он сбежит. Но она никогда больше его не увидит. Никогда не услышит его голоса: «С тобой легко, Рин». Никогда не почувствует тепла от двух стаканчиков кофе, поставленных на край стола. Она предала его. Предала всех, ради человека, который смотрел на неё пустыми глазами и говорил: «Ты правильно сделала». Рин открыла глаза, посмотрела на его лицо — во сне оно не было пустым. Почти человеческим. Почти. — Кто ты для меня? — прошептала она в пустоту. — И кто я для тебя? Ответа не было.