ГОЛАЯ МИШЕНЬ

Рин похоронили на рассвете, когда солнце только начинало золотить верхушки вековых кедров, а сад ещё спал, укрытый серой, предрассветной дымкой. Хироши выбрал место под старым кленом у пруда — тем самым, под которым Рин любила сидеть на скамейке, глядя на воду. Где Тиё однажды пригласила её пить чай. Могилу выкопали ночью. Охранники в чёрных костюмах стояли по периметру, держа фонари, свет от которых падал на землю жёлтыми, дрожащими пятнами. Хироши руководил, но сам не брался за лопату. Смотрел, как комья сырой грязи ложатся на брезент рядом с ямой, и молчал. Кендзи не присутствовал. Сидел в своём кабинете, смотрел на иероглиф «Пустота» на стене, и не чувствовал ничего. Гроб сколотили наспех из досок, которые нашлись в сарае у садовника. Простой, без единого украшения. Рин лежала в нём в том самом кимоно цвета слоновой кости, в котором он подарил ей свободу, в котором она выходила на ресепшен, в котором убила Мори, в котором убила себя. Лицо её было чистым, волосы расчесаны, руки сложены на животе. Тиё успела принести цветы — полевые ромашки. Хироши положил их поверх кимоно, не глядя. Землю засыпали молча. Когда холмик сравнялся, Хироши поставил на нём небольшой камень — гладкий, серый, без надписи. Только тот, кто знал, мог понять, что здесь лежит человек. Никто не плакал. Не было ни священника, ни молитв, ни поминальных свечей. Только ветер шуршал листьями старого клёна, да где-то вдалеке стрекотали цикады, приветствуя новый день.

***

Сатоко заметила, что Рин пропала, только через несколько дней. Сначала не придала значения — подумала, что та отдыхает, что ей нужно время, что она сама выйдет, когда будет готова. Но дни шли, а Рин не появлялась. Ни на ресепшене, ни в саду, ни в прачечной, куда Сатоко заглядывала каждый день в надежде увидеть её на табурете у окна. — Ты её видела? — спросила Сатоко у Тиё, когда та разливала чай в глиняные кружки. — Нет, — ответила Тиё, и голос её дрогнул. — Не видела. Они помолчали. Тиё поставила чайник на стол, вытерла руки о фартук и села на перевёрнутый ящик. Посмотрела на пустой табурет у окна, на котором всегда сидела Рин, на кружку, из которой Рин никогда не допивала чай до конца, на крошки от печенья, которые никто не убрал. — Она не вернётся, — сказала Тиё тихо. — Откуда ты знаешь? — спросила Сатоко, и голос её сорвался. Тиё не ответила. Только покачала головой, и в её выцветших, усталых глазах блеснули слёзы. Сатоко больше не спрашивала.

***

Кендзи пришёл на могилу через три дня после похорон. Солнце клонилось к закату, и сад наполнился мягким, золотистым светом, который стелился по дорожкам, отражался в тёмной воде пруда, ложился на верхушки деревьев. Он шёл медленно, не спеша, как будто гулял, как будто оказался здесь случайно. Кендзи сел на скамейку под старым кленом — ту самую, на которой Рин любила сидеть по утрам. Посмотрел на могилу: небольшой холмик, присыпанный листьями, серый камень у изголовья, полевая трава, которая уже начала пробиваться сквозь землю. Смотрел на это долго, очень долго. И молчал. Ветер шевелил его волосы, играл с полами кимоно, приносил запах хвои и нагретой земли. Где-то вдалеке стрекотали цикады, монотонно, бесконечно, как тогда, в июле, когда она только начала работать на ресепшене. Тогда она была жива. Улыбалась. Говорила с Тиё и Сатоко. А теперь лежала здесь, под землёй. Кендзи смотрел вдаль. На горы, которые темнели на горизонте, на облака, которые медленно плыли куда-то на север, на сад, который жил своей жизнью, не замечая, что кого-то из них больше нет. И в его глазах, в этой привычной пустоте, не было ничего. Ни боли, ни тоски, ни сожаления. Только пустота. Та самая, которая была с ним всегда. Он сидел на скамейке, глядя вдаль, и молчал. И тишина вокруг была такой же пустой, как и он сам.