Рядом

«Нужно встретиться. Срочно». Илья, опухший от слёз, сквозь расплывающийся взгляд пытался разобрать, что именно напечатал ему Петя. Буквы двоились, экран плыл перед глазами, а пальцы дрожали так, будто это сообщение было еще одним итогом Олимпиады. В самый пик его истерики, с ватным телом, гудящей головой и болью, пульсирующей под висками, он точно не ожидал получить сообщение ни от кого. Он сам предупредил, что сегодня вечером его лучше не трогать, даже сказал почти грубо, чтобы наверняка поняли. Но Петя всё равно ему написал, да ещё и так поздно. Илья знал, что тот прекрасно осведомлён о его состоянии, знал, насколько всё ужасно. От этого внутри стало только тяжелее, значит, он слышал. Видимо, стены в этом отеле были настолько тонкими, что до него долетели и звук разбившегося стакана, и срывающиеся крики, которые Илья уже почти не помнил. Хотя он искренне удивлялся, как этого не услышал весь этаж. ДжОткровенно, встречаться ему ни с кем не хотелось, ни с кем, даже с Петей, но он понимал, что тот не стал бы писать в час ночи просто так, значит, это что-то важное, то, что нельзя откладывать до утра, что-то, что нужно решить прямо сейчас, иначе Петя сам бы не стал ждать. В прошлый раз, всего пару дней назад, всё было точно так же : позднее сообщение перед короткой программой, которой Илья боялся как огня, и тогда, несмотря на усталость и напряжение, Петя пришёл, сел рядом и говорил, болтал до утра, не давая панике , поддерживая, не требуя ничего взамен, спокойно объясняя, что всё не так страшно, что медаль это всего лишь кусок железа, который не стоит тысячи долларов, и что ни одна награда не может быть важнее того, чтобы Илья остался в здравом уме, чтобы он дышал и держался, и в тот момент, глядя на него, Илья почти поверил. Почти, потому что знал что слова Пети не сравнятся с давлением всей страны, ему нужна золотая медаль – а стране нужен олимпийский чемпион. А сейчас, сидя в какой-то полной безнадежности, он не понимал, что делать, совершенно не понимал, куда себя деть, что сказать, что сделать, потому что кажется, что всё вокруг давит, давит прямо на грудь, на голову, и от этого хочется либо кричать, либо выброситься с окна, хотя, конечно, он понимал, что этого точно не сделает, нет, никогда не сделает. Может, Петя хоть немного внесёт в него разум? Они же друзья, уже не соперники, значит, можно довериться, можно поплакать на плече, можно рассказать обо всём, обо всём-всём, и… что ещё делают в мелодрамах? Илья понимал, что это звучит дешёво, как в неудачном сериале, как будто его жизнь набор банальных сцен, но сейчас он сидел здесь с огромным камнем на душе, с такой тяжёлой виной, что казалось, она его просто раздавит, и всё, что он может : ждать Петю, хотя, честно говоря, он его не ждал, но определённо нуждался в этом, как в воздухе, как в каком-то спасении, и может, это не так плохо, может, эта ситуация не так ужасна. Но нет, он обманывает себя, он действительно в полном дерьме, в таком же дерьмовом состоянии, и .. что ещё он может сказать? Что ещё вообще можно сказать, когда внутри только рыдание и желание выть, когда хочется просто разорваться на куски, а не сотрясать воздух пустыми словами, которые ничего не значат, которые не помогут, которые не вернут ничего назад. Задумываясь обо всём этом, он почти пропускает стук в дверь. Илья не сразу понимает, что кто-то настойчиво постучал в номер: может, это просто стук его сердца, которое сжимается в груди так сильно, что кажется, сейчас разорвётся. Ладно, плевать, нужно встать и открыть дверь, забыть хоть на секунду о том, что он полностью в отчаянии, на самом дне своего возможного морального состояния, там, где кажется, что дышать невозможно. Он тяжело поднимается, каждое движение даётся с усилием, мышцы ноют, спина стонет, и всё равно он идёт к двери, глубоко вдыхает, собираясь с последними остатками сил. И всё равно, в глубине души, ему хотелось только одного : остаться наедине с собой, в этом полном одиночестве. Когда дверь всё-таки открывается, он видит Петю. Растрепанного, в коротких шортах и футболке с каким-то забавным принтом, почти стёртым от времени. Илья задерживает взгляд на фигуре, но не чувствует ничего, что должно было бы возникнуть от этого вида. Да, конечно, Петя был подтянут, красив, аккуратен, но сейчас ему хотелось совсем другого : видеть его подушку, мокрую от слёз, видеть что-то знакомое, уютное, что не давало бы такой тяжести в груди. Петя, в свою очередь, останавливается, увидев ужасно помятого Илью. В майке с разводами от воды, в потрёпанных шортах, с опухшими, красными глазами и таким тяжёлым взглядом, что хотелось отступить, отойти, дать ему пространство, а может, самому спрятаться от этой боли, которую Илья излучал без слов, будто весь мир поместился в этих метрах коридора. – Привет. Пустишь? – с надеждой спросил он, засовывая руку в волосы. Петя понимал, что пришёл не во время, что вряд ли кто-то ждёт его сейчас, но собственные мысли замучили его так, что хотелось вылить всё это кому-то другому, кому-то, кто выслушает, кто не будет оценивать и осуждать. Илья, живущий в соседнем номере, казался почти идеальным вариантом, хотя сам факт, что он здесь, только усиливал напряжение. Но была одна проблема, и она огромная: Илья был в полном отчаянии после результатов Олимпиады, и Петя знал, что сейчас не просто нужно открыть дверь и войти,нужно быть осторожным, чтобы не сломать то немногое, что ещё держало Илью на поверхности. – Заходи. Что-то случилось? – устало спросил он, отходя назад, давая Пете войти. На миг Илья подумал, что это не так плохо, что сейчас они смогут поговорить, рассказать друг другу обо всех проблемах, и, может быть, всё станет немного легче, как раньше, когда они вместе заснули после многочасового разговорв, когда казалось, что мир не такой страшный и всё можно пережить. Но разум тут же напомнил, что он полностью сломан, что сейчас он едва держится на ногах и к нормальному диалогу совсем не способен, что слова и мысли вырываются хаотично, бессвязно, и даже если он захочет : не сможет сказать ничего толкового. – Да. Ты случился, – со вздохом ответил Петя. Он зашёл, закрывая дверь, и бегло осмотрел комнату, почти погружённую в темноту. Осколки стаканов валялись у кровати, одеяло сброшено куда-то в сторону, всё было разбросано и помято, как будто здесь недавно прошёл ураган. Петя не удивился, он знал, что так будет, слышал, как бьётся стекло за стенкой, и это не смутило его ни на секунду. Он отлично понимал моральное состояние Малинина. – Ужасно выглядишь. И комната так же, – внезапно выпалил он. Илья обернулся на него, он вскинул бровь, внутренне напрягшись. Он ожидал услышать слова поддержки, а не это резкое замечание, и на мгновение почувствовал, как внутри всё ещё больше сжалось от усталости и боли, но ещё одновременно с удивлением. – Спасибо, – язвительно ответил он, закатывая глаза. – Не злись, – тихо сказал Петя. – Хотел сказать, что слишком много думал о сегодняшнем… точнее, уже о вчерашнем дне. – Он сел на кровать, откинувшись назад, наблюдая, как Илья ходит вдоль комнаты, потом идёт обратно, словно пытаясь выжать из себя что-то, что невозможно произнести. – Понимаю, что ты сейчас на дне, – с каким-то облегчением продолжил Петя, – но разве всё это стоит твоих нервов? Илья, устав ходить, сел рядом, откинулся и лёг, глядя в потолок, не понимая, зачем Петя вообще задал этот вопрос, ведь ответ был очевиден. Конечно, стоит, стоило всегда и во всём, ведь это дело всей его жизни, то, к чему он шёл годами, к чему горел, мечтал, во что вкладывал каждую частицу себя. А сейчас, кажется, он лишился всего, лишился смысла, лишился того, ради чего дышал и двигался. Какой теперь толк в его жизни, если он не олимпийский чемпион, если медали нет, если годы подготовки исчезали в пустоте и остаться только этот камень на душе, тяжёлый, давящий, который невозможно снять? – Ты же знаешь… всё это смысл наших жизней, – Илья посмотрел на Петю пару секунд, прежде чем снова уткнуться взглядом в потолок. – Мы даже в топ-5 не попали. Я не смог доказать, что я лучший в мире, и… – он хотел продолжить, но его резко перебили. – Ты двухкратный чемпион мира, Илья. Разве этого тебе мало? Вспомни, сколько титулов у тебя уже завоёвано, – тон Пети был непостижимым, нечитаемым, то ли с болью, то ли с равнодушием. – Но это же не Олимпийские Игры.. Я даже не вышел на пьедестал, на котором,кстати,ты должен был стоять… Мы должны были оба разделить его, – с обидой в голосе произнёс Илья, чувствуя, как подступает злость на эту несправедливость. – Ты смог, – возразил Петя Петя. – Ты чемпион в сердцах многих людей, и ты прекрасно знаешь, что выдаёшь контент в два раза лучше, чем, скажем, тот же Казахстан. – Он говорил спокойно, будто сам не плакал от всего этого, но идти против судей он не мог. – Ты творишь историю. То, что ты упал, ещё не значит, что ты проиграл. Ты стабильно… ну почти стабильно приземляешь четверной аксель, так даже Юдзуру не всегда мог. – Петя говорил это с какой-то гордостью, стараясь поддержать друга, придавая словам силу и тепло, которые Илья так отчаянно пытался ухватить. – Может, ты и прав. Но я же упал, – с отчаянием произнёс он. Илья и сам понимал, что никогда не простит себе этот проигрыш. Не простит того, что находился в лучшей физической форме за всю свою жизнь, что тело слушалось, что прыжки шли, что всё было выстроено почти идеально, и именно тогда, именно в этот момент он допустил ошибку. Не тогда, когда был выжат, не тогда, когда болел, а тогда, когда был уверенн в победе. – Все падают, – Петя пожал плечами, будто это действительно было чем-то обыденным. – Какой у тебя рекорд в произвольной? – 238,24 – почти автоматически ответил Илья, и в следующую секунду услышал тихое, сдавленное ругательство себе под нос. Русский мат он мог узнать из тысячи, даже произнесённый шёпотом. – Ну вот, – Петя повернулся к нему. – Ты поставил мировой рекорд. А Олимпиаду… Олимпиаду кто угодно может выиграть. Он легонько ткнул его локтем в ребро, заставляя поморщиться. – Ouch, – Илья скривился, но уголки губ всё равно чуть дрогнули, предательски, незаметно. – Ладно, я понял тебя. просто.. все хотели что бы я выиграл. – И? Сам-то ты хотел выиграть? – Петя прекрасно знал, что значит хотеть выиграть. Знал это чувство, когда внутри всё сжимается в одну точку, когда каждая тренировка как последняя, когда медаль начинает сниться по ночам. Но головой он понимал, что лично ему в этот раз ничего очевидно не светило, и от этого было только страннее говорить такие вещи вслух. – Очень, – тихо ответил Илья. – Я был готов не есть и не пить, лишь бы выиграть. – Он произнёс это с надеждой, будто в этих словах было оправдание, будто жертвенность автоматически делала его достойным золота. И в глубине души он понимал, что был готов и на большее, если бы это гарантировало победу. – Поэтому ты и проиграл, – резко сказал Петя, без попытки смягчить или приукрасить. Илья резко повернул голову, вскинув брови. – Что? – Он действительно не понял, или же не захотел понять. Слова прозвучали слишком прямолинейно, почти жестоко. – Тебе нужно было относиться к этому проще, – спокойно продолжил Петя. – Не считать, что если ты упадёшь, то станешь врагом всей страны и всего мира. Если бы ты не загнал себя так, ты бы не занервничал. И не упал. – Он говорил ровно, без негатива или резкостей. – Но, если честно, мне плевать, упал ты или выиграл. –Петя приподнялся, глядя на него внимательнее, и в этой фразе не было равнодушия. Илья воспринял его тон как дружеский, не зная какой контекст имел сам Петя. – Ясно… Не знаю, что сказать, – он тоже приподнялся и сел рядом, бок о бок с Петей. – У тебя столько всего случилось, а тебе ещё хватает сил утешать меня. – Я знал, что так будет, поэтому… – Петя пожал плечами. – Ничего уже не мог сделать. – Он почувствовал, как Илья медленно склонился к его плечу. Петя представлял, в каком тот сейчас состоянии, и физически, и морально, поэтому никак не отреагировал, не отстранился, не пошутил, как сделал бы в другой день. Ему было до боли жаль его, жаль, что всё сложилось именно так, что один момент смог так сильно его сломать. Но программу уже не перекатать, лёд не вернуть назад, секунды не переиграть. – Спасибо… – Илья снова заплакал. Не от острой боли, а от усталости, от той изматывающей пустоты, которая наступает после крика и истерики. Казалось, он уже выплакал всё, что только можно, что внутри давно сухо, но слёзы всё равно находились, медленно, тяжело, выдавленные из самого дна. Он сильнее вжался в плечо Пети и просто начал плакать, без слов. – Илья… – Петя на секунду растерялся. Он не знал, что сейчас правильно сказать, да и есть ли вообще такие слова, которые могут что-то изменить. Он понимал, что любые фразы будут звучать пусто, слишком правильно или слишком поздно. Поэтому единственное, что показалось ему по-настоящему нужным, это просто обнять. Он осторожно притянул Илью к себе, обнял за плечо, но не слишком крепко, чтобы не спугнуть. Позволил ему снова заплакать, уже который раз за эту ночь. Петя не возражал, не просил остановиться, не пытался успокоить насильно. Он знал, что это нужно. Знал, что иногда человеку необходимо просто выплакаться до конца. И он был готов сидеть так столько, сколько потребуется. – Петя… – дрожащим голосом произнёс Илья. И прежде чем тот успел что-либо ответить, он почувствовал неожиданно холодное прикосновение к коже. Илья, не до конца осознавая, что делает, грубовато взял его за подбородок и резко потянулся вперёд, касаясь его губ. Петя на секунду замер, всё произошло слишком быстро и внезапно. В голове пронеслось только одно растерянное «что вообще происходит», и от этого он почувствовал себя почти глупо, будто упустил момент, когда их разговор перестал быть просто разговором. Но, несмотря на это, он всё-таки ответил. Поцелуй не был идеальным, не был выверенным или красивым. Он вышел смазанным, неровным, с солёным привкусом слёз и сбившимся дыханием. И всё же в нём было что-то настоящее, живое, почти отчаянное. Возможно, именно эта неловкость и придавала ему особое ощущение, делала его не лучшим в жизни, но самым искренним. Только вот смысл этого жеста до конца оставался для него неясным. Это была благодарность? Попытка выразить чувства? Или просто отчаянный импульс, вырвавшийся на поверхность, потому что внутри уже не осталось сил держать всё в себе? Петя не знал, что скажет ему Илья после, не знал, как смотреть ему в глаза, когда этот короткий, странный, солёный поцелуй закончится. Поэтому он решил не думать. Просто позволил себе на мгновение раствориться в этом ощущении, в тепле чужих губ, в сбитом дыхании, в том, как дрожат пальцы у его лица. Иногда проще не искать объяснений, а прожить секунду до конца. Но любая секунда заканчивается. Илья внезапно отстранился, будто очнулся, тяжело дыша, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. Его взгляд метался, не находя точки опоры, и в нём смешались стыд, растерянность и всё та же усталость. – Прости… Петя, я… – Он запнулся, не зная, чем закончить фразу, и эта недосказанность повисла в воздухе тяжёлым камнем. – Ничего, всё нормально. Если тебе это нужно было… – Петя и сам плохо понимал, что говорит. Слова звучали неловко, будто чужие, но руку он так и не убрал. Наоборот, чувствовал, как жжёт кожу в том месте, где только что были его губы, как тепло расползается по ладони и не даёт сосредоточиться. – Не знаю… – Илья резко поднялся и прошёлся по номеру, пряча лицо в ладонях. – Всё так запутанно… Зря я это сделал. – Он опустился на пол у окна, сползая с кровати, будто не удержался, и уставился в тёмное стекло, где отражались только размытые очертания комнаты и его собственное усталое лицо. Петя поднялся не сразу. Несколько секунд он просто стоял, обдумывая, что вообще происходит, пытаясь уложить в голове этот странный вечер. Поцелуй оставил после себя что-то непривычное, тёплое и тревожное одновременно. Такого он никогда раньше не чувствовал, и это беспокоило больше всего. Он всё-таки подошёл и сел рядом на пол. – Не зря, – тихо, но твёрдо сказал он. И, не давая себе времени передумать, сам притянул Илью к себе и снова поцеловал. На этот раз без растерянности, без случайности, осознанно. Медленнее. Так, чтобы Илья понял, что это не ошибка и не слабость. И странным образом именно это и успокоило их обоих. Поцелуй всё ещё оставался солёным. Странным, немного размытым, будто они оба не до конца понимали, как правильно двигаться, куда деть руки, как дышать. В нём не было выверенной страсти или уверенности, только смешанное тепло, сбитое дыхание и ощущение, что это происходит не по правилам, а вопреки им. И, наверное, именно поэтому он был особенно нужен Пете. Не как утешение и не как случайност, а как подтверждение того, что этот вечер не только про поражение, не только про слёзы и разбитое стекло. Что между ними есть что-то живое, настоящее, не связанное с судьями, баллами и прокатами. В этом поцелуе не было идеальности, но в нём была честность, и от этого внутри становилось легче. Но Илья чувствовал себя странно. С ним никогда никто так не сидел, не целовался среди обрывков тяжёлых разговоров, не перебивал душевные признания дыханием в губы. Всё казалось новым, непривычным, почти пугающим. Он не знал, куда деть руки, куда смотреть, как правильно реагировать. Его мир до этого вечера был простым и понятным: лёд, музыка, прыжки, цель. А сейчас всё смешалось, и рядом с горечью поражения появилось что-то другое, не менее сильное, но совершенно незнакомое.