Всё зло земное

— Что это? По интонации Татьяны Гуриеловой никогда нельзя было понять возмущена она или заинтересована. Она всегда говорила с налётом цинизма, насмешки и собственного превосходства. «Воронов» это не смущало. Они слишком часто сталкивались с реальными чудовищами, чтобы бояться женщины, застрявшей в своей травме. — Материалы которые мы позаимствовали из дома господина Брусникина. Вот сидим, изучаем. Материалы представляли собой множество пожелтевших страничек, несколько тонких книжечек, шёлковые ленты, павлиньи перья, хлыст для стегания лошадей, и несколько приборов непонятного назначения. Пожилая ритуалистка, прожившую жизнь долгую и тёмную, на ощупь определила каждый из них. Почти все предназначены для проникновения в естественные и не очень отверстия человеческого тела. — И он всё это хранил. Не боялся, что узнает жена? Их Дон Хуан хмыкнул, химик ответил, не отрываясь от картинок: — Мадам Брусникина робкая и богобоязненная женщина. Она привыкла во всём подчиняться мужу и не задавать лишних вопросов. С её стороны разоблачения можно было не бояться. Татьяна наклонилась, заглядывая химику в глаза. Нет, в них по-прежнему плескался интерес исключительно научный. — Это патология? Что говорит Варвара? — Она ещё не давала заключения. — Дон Гуан оживился, подобрался, приподнялся. Естественно, о его даме же заговорили. — Всё ещё разговаривает с девушками, извлечёнными из «той комнаты». – Граф? — Внизу. Допрашивает. Ухмылка. Внизу — значит ломаются пальцы и хрустят кости. Для дважды мёртвой Татьяны этот звук приятнее последнего хрипа её покойного мужа. — Вы к нему? — Дон Гуан поднял свои глаза. В них не было влажного блеска, лишь его тень. Понятно. Представляет на месте героев рисунка себя и Варвару. Причём её в роли властной женщины с холодным лицом, а себя — покорным пёсиком. Рисунков с мужчинами было меньше и все они сияли новостью, нетронутостью. Очевидно они не интересовали господина Брусникина. С женскими изображениями картина разительно отличалась. В тонкой паутинке трещин, чуть потёкшие, они были засмотрены, зачитаны до дыр. Очевидно вид связанных, обнажённых женщин, с разинутыми ртами, раздвинутыми ногами, связанными руками и прищепками на грудях приводил бывшего солидного человека в восторг. В картинках действительно что-то было. Что-то небьющееся с действиями господина Брусникина. — Что здесь написано? –Татьяна не удостоила Дон Гуана ответом. Символы на рисунках очевидно являлись буквами, иначе химик не разглядывал бы их так пристально. Непонятные, чужеродные. Восточные. — Безопасность, разумность, добровольность. Как я понимаю, это принципы людей, вступающих в подобные взаимодействия. Принципы, которых у господина Брусникина, очевидно, не было. Татьяна кивнула. Что ж, она увидела всё, что хотела. Пора идти дальше. Дела не ждут. — Нет. Сначала к Варваре. — бросает она, отвечая на ранее проигнорированный вопрос. Женщина выходит из комнаты. Возможно она тоже извращена, но по её мнению, в рисунках есть что-то притягательное. В отличие от действий господина Брусникина.

***

В гостевой комнате рыдали. Тонкие, звонкие, хрупкие голоса. Девочки ещё, с впалыми глазами, свалявшимися косами, бледными щеками. Изорванные, испорченные, несчастные. Даже Татьяна, портрет которой можно было рисовать напротив слова «мизантропия» не могла их осуждать. Действия господина Брусникина и рисунки в её голове всё сильнее отдалялись друг от друга. На изображениях была страсть. И взаимность была. Это не насилие, это форма романтического порыва. Безопасность. Разумность. Добровольность. Многие благородные дамы сочли бы такие практики возмутительными даже с такими условиями. Татьяна же любила так: остро, на грани, как прикосновение к краю кинжала. Татьяна Гуриелова была похоронена и выкопана, её компас «правильного поведения» давно сломал свою стрелку. Варвара вышла ей на встречу. Льняные кудри, узкие очки, белые перчатки. Она могла сойти за ангела, если не всматриваться в её змеиные, нечеловеческие глаза. — Прошу, княгиня. Они заходят в светлую комнату. Татьяна её не любит: слишком похожа на комнаты её покойного мужа. Но в этом крыле хозяйничает Варвара, а в чужой монастырь, как известно, со своим уставом не ходят. — Что-то выяснила? В более спокойные дни они могли бы навести чай и завести неловкую, но интересную беседу. Но не сейчас. Княгиня ещё хочет увидеть представление внизу. — Женщины, от четырнадцати до двадцати пяти. Большинство крестьянки, несколько дочерей купцов и ремесленников. Жили у Брусникина в сараях, хлевах и «тех» комнатах. Напуганные, униженные и сломленные. Это не один год продолжалось, и не два. — И жена ничего не знала? — Татьяна не верит, это понятно по слому бровей и дрожи губ. Варвара читает её, как открытую книгу, но свои открытия предпочитает оставить при себе. Меньше знаешь, крепче спишь. — Вы судите по себе. Такие, как мадам Брусникина не видят ничего кроме образа Божего и текста Евангелие. Это не плохо, но помогая обездоленным, зла земного под своим носом она не замечала. С минуту они молча смотрели друг на друга. Эта тишина не тягостная, но затягивать её не стоило. — Идите вниз. От меня вы ничего нового не узнаете, а внизу всё скоро закончится. Брусникин не из тех, кто будет до последнего скрывать свои тайны. Особенно в присутствие дипломата его величества. Идите, княгиня. Татьяна кивает, наверное, с благодарностью, к двери подходит, но мешает. Поворачивается, бросает, будто незначаще: — Вы считаете это патологией? — Желание такого взаимодействия в постели — нет. — ответ Варвары решительно и незамедлителен. Значит честен. — Но действия господина Брусникина, лишающие всякой добровольности и безопасности ‐ да. Княгиня удовлетворённо кивнула и хлопнула дверью. Варвара позволила себе полуулыбку. Всё же слова этой женщины ложны. Ей по-прежнему важно общественное мнение.

***

Когда она спустилась, всё и правда подходила к концу. Брусникин, до того холёный и самоуверенный, обливался горючими слезами. Никаких видимых следов — средство Елены работало без осечек. Татьяна вошла, когда Брусникин исповедовался, словно граф был священником, а не холодным аристократом. –… Он брал её, как рабыню. Она называла его своим господином и выполняла любую его просьбу. Он вошёл, только когда она взмолилась об этой. Он шлёпал её, и она просила о большем. Он шептал ей оскорбления, и она плакала от радости, не от горя. Он унижал её, он связал её, он шептал ей гадости, а она кричала от удовольствия. Ей, такой правильной и возвышенной, нравилось. Позже они вышли и вновь были такие достойные, такие светлые. Я решил попробовать, понять. Я делал то же, что и он. Я брал женщин так же, как он. Я видел в них — в этих беспутных лицах — её. Чем я хуже него? Почему я здесь, а он там — наслаждается покоем и обществом этоженщины? Чем я хуже? — Всем. Ответ графа был неумолим. Дмитрий Воронцов — последний человек. У которого Татьяна искала бы понимания в этой ситуации. Брусникин, очевидно, этого не знал. Он продолжал заливаться слезами, искренне не понимая, что он сделал не так. Граф встал, Татьяна поморщилась: почти всё пропустила. Они вышли вместе, рядом, так близко, что, конечно, неприлично. Во тьме подвалов никто не мог их осудить. Здесь, в этом месте ломались судьбы, обрывались крики и гибли люди. Татьяна подвал любила — самое то для покойницы. — О ком он так? — не то, чтобы было интересно, просто хотелось услышать чужой голос. И прочитать в ответах что-то иное, более приятное. — О леди Мышковой и её муже. Знаешь, такая приятная женщина, спокойная, но не забитая, образованная, но не кичливая, верующая, но не фанатичная. Хорошая, одним словом. — И чем же мадам его так зацепила? Будто это не было понятно. Пока голос графа рассказывал, она могла притвориться той недогадливой семнадцатилетней дурочкой, которую закопали живьём. — Он любил её. Ещё до замужества. Любовался издалека, вздыхал украдкой. Но подойти боялся. Слишком чистой считал, непорочной. А Мышкин подошёл, и так недосягаемый идеал Брусникина стал принадлежать другому. Он вскоре после этого и женился, на похожей, верующей, милосердной. Но Мышкину изгнать из сердца не сумел. Ходил на все мероприятия, что она посещала, на приёмны в их дом ездил. Вот на одном из таких, когда хозяева удалились, он ту сцену и подсмотрел. Супруги Мышкины практиковали любовные занятия, похожие на те, что сейчас изучают наши друзья наверху. У Брусникина после этого рассудок и помутился. Его ангел земной оказалась живой женщиной, да ещё и столь грешной. Вот он и двинулся на этих практиках. Книжки выписал, картинки, инструменты у кузнеца заказал. Стал насиловать крестьянок, всё больше и больше. А дальше ты знаешь. А дальше его поймали они. «Вороны» — скучающие аристократы с душами хищников. Это всё понятно, это всё скучно. Интереснее другое. — А супруги Мышкины, они? — Маргарита к ним уже ездила. Екатерина Мышкина слишком часто упоминалась в дневниковых записях Брусникина. Мышкиным действительно такое нравится. Екатерина участвует добровольно, муж её не принуждает. Они любят друг друга и вполне счастливы. Вроде, у их практик есть какие-то принципы. — Безопасность, разумность, добровольность. — на молчаливый вопрос Татьяна лишь подняла глаза. — Брусники, не способный принять реальную сущность свой «святой» возлюбленной действительно тронулся рассудком, извратив изначально приемлемое занятие, осквернив его недобровольностью. Действительно, Нездоровое восприятие здоровой идеи – сильнейшее воплощение земного зла. Ей ли не знать. Её похоронили так же – за идею. Что таким человеческие страдания? Что им разумность и добровольность? Что им безопасность? Граф и насмешливая княгиня подошли к лестнице. Там, наверху, свет. Так Варвара с понимающем взглядом, так химик и Дон Гуан с множеством материалов. Там не скрыть грязи. Если признаваться в тёмном, то только сейчас. – Вообще, некоторые из этих рисунков мне приглянулись. Я понимаю Мышкиных. В этом что-то есть. Воронцов повернулся, усмехнулся, понял. В его тёмных глазах, глазах политика, глазах монстра, запылали адские огни. – Хочешь попробовать, Татьяна? – Только если я буду главной. Только если на коленях окажешься ты, Дмитрий. Миг застыл, воздух сгустился. Между ними не было звенящего тугой страной напряжения. Было только понимание, мрачное ликование и игра. Насмешка. – Как пожелаешь, душа моя. Как пожелаешь. На худых, обескровленных устах зажглась предвкушающая улыбка. Во тьме подвала два чудовища заражались новой, здоровой идеей. Свет простит им эту заминку. Свет всегда прощает.