Ultraviolence

Тот день. Когда я представляю своего мужа, то прежде всего вижу голову. Увидев его впервые с затылка, я решил: в его форме черепа есть что-то умилительно-хрупкое. Он напомнил мне тогда одного из херувимов Рубенса , невинный и чистый. Я узнаю эту голову где угодно. Глядя на нее, с легкостью можно представить череп. И то, что внутри. Об этом я тоже думаю — о его разуме. Мозг с уймой извилин, по которым стремительными многоножками бегают мысли. Часто застаю себя за тем, что воображаю, как вскрываю череп Уилла и разматываю, словно клубок, извилину за извилиной, прочесываю их, пытаясь найти и выловить мысли. «Mylimasis, о чем ты думаешь?» — вот вопрос, который я чаще всего задавал за время нашей семейной жизни. В основном не вслух, а мысленно. Думаю, такие вопросы клубятся, словно грозовые тучи, над каждой супружеской парой. «О чем ты думаешь? Что чувствуешь? Кто мы? Что сделали друг с другом? Что еще нам предстоит сделать?» Я просыпаюсь в 5:02 в едва остывшей постели, всё ещё пахнущей стонами Уилла и его нелепой привычкой брать свой кофе в спальню. Легкая тревога, вызванная ранней пропажей моего мужа рассеивается, как только я выхожу на лестничную площадку и слышу сотрясающий весь дом грохот с первого этажа, судя по всему с кухни. Это меня забавляет. Я относительно быстро принимаю душ и проделываю все остальные процедуры моей утренней рутины, которая так смешит Уилла. Я тихо спускаюсь на кухню в своём темно-синем шелковом халате и застаю его. — Ты готовишь, — говорю ещё с лестницы, поражаясь чудаковатому мужчине передо мной, обвязавшему моим фартуком по пояс голое тело. Он смешно фыркает, но не поднимает взгляд. — Как всегда наблюдательны, доктор Лектер, — а потом окунает указательный палец в яичную смесь и облизывает густую массу, немного растекшуюся по руке, в попытке распробовать. Я сажусь за барной стойкой, напротив него, и представляю, как вскрываю этот прекрасный череп циркулярной пилой. Он бросает на сковороду с большим количеством разогретого сливочного масла два ломтика хлеба, пропитанные яичной жидкостью и, судя по запаху, ванильным сахаром. Он наконец поднимает глаза и игриво улыбается. — Я приготовил кофе, — заявляет, очевидно предугадывая мою реакцию. Позади него стоят две чашки с растворимым кофе, которые он берет, разумеется, не за ручки, и несёт на барную стойку. — Спасибо, любимый, — я закрываю глаза на происхождение этого кофеобразного напитка и делаю первый глоток; Уилл становится всё веселее. — Пять лет, значит? — всё ещё ухмыляясь, приподнимает одну бровь выше другой и не глядя одними руками переворачивает гренки на сковороде. — Пять счастливейших лет, — слегка задумчиво заключаю я с улыбкой. — Французские гренки, — объявляет он, переворачивая на тарелку первую порцию нашего завтрака, — папа часто меня ими кормил. Слегка растроганный его маленьким откровением, я стараюсь не принимать во внимание этот неравномерно прожаренный шедевр, вилкой и ножом делю свою порцию на несколько маленьких частей, подношу вилку ко рту и прожёвываю. Это лучше, чем я себе представлял. — М-м-м, это самый вкусный завтрак в моей жизни, дорогой, — издаю наигранные стоны удовольствия, — просто потрясающе! — беря за руку, притягиваю его к себе и целую в висок, погружаясь носом в копну его кудрей. Он садится на моё колено, пальцами берет один из кусочков с моей тарелки и, едва успев его прожевать, начинает стонать в унисон мне, а потом заливается искренним смехом. Я принимаюсь влажно целовать его шею, усложняя попытки Уилла пить кофе, и носом утыкаюсь куда-то в шею, вдыхая запах вспотевшего за ночь тела. — Ты не забыл о сегодняшнем вечере? — спрашиваю с намеренно хриплым голосом. — О сегодняшнем вечере? — игриво приподнимает брови и прерывает наш зрительный контакт, уводя взгляд вниз. О, мой милый невнимательный мальчик. — Ты забыл, я правильно понимаю? Он ещё не отстраняется, но явно напрягается и начинает ёрзать. — Уилл, ты забыл, что сегодня дома у нас собирается вся элита Балтимора? — слегка прищуриваю глаза и явно отстраняюсь. Уилл встаёт с моего колена и нервно потирает переносицу: — Чёрт, я впервые об этом слышу, — он сильно огорчён, но почему-то сдерживается и стремительно двигается в сторону полки с медикаментами, дёргая себя за задние пряди волос, его стабильно невротичная привычка. — Хочешь сказать, ты и костюм не забрал? — быстро иду к Уиллу и, дотягиваясь, пытаюсь вынуть из его рук горсть таблеток аспирина, которую он подносит ко рту. Удаётся перехватить где-то половину. Он нервно запивает оставшееся чёрным растворимым кофе. Уилл подходит к плите перевернуть пару гренок. — Тебя что-то беспокоит, mylimasis? — Ничуть, — холодно и тихо. Я не могу видеть его несчастным. Это очень неожиданное наблюдение последних нескольких лет. Люблю его изысканные страдания, но не выношу их. Подхожу сзади и начинаю нежно целовать его шею. Немного массирую. Перехожу на плечи. — Тебя снова беспокоят головные боли? – провожу пальцами по его позвонкам.— Возможно стоит сократить потребление кофеина, м? — он вздыхает. Оборачиваю одну из прядей его волос вокруг ладони и грубо натягиваю. Как приятно было бы содрать скальп с его головы — медленно, держа его в сознании. — Я думал, мы проведём вечер вдвоем, — едва слышно, с натянутой улыбкой. Это трогает меня. — Дражайший Уилл, но ты же знаешь, как мне нравится демонстрировать тебя свету. Как мне нравится видеть зависть на их лицах? Все должны знать, чей ты забывчивый мальчик, — ослабляю хватку и утыкаюсь лицом в его макушку. Он расслабляется. Поворачивается ко мне, целует в щёку и взлохмачивает мои волосы, очаровательно обезоруживающий. — Давай запишем тебя к врачу? Один из моих одногруппников сейчас в неврологии, – большим пальцем глажу щеку и целомудренно целую в губы, – Доктор Сатклифф. — Да, давай, — отстраняется, чтобы закончить завтрак. Я рад перемирию, поэтому сажусь напротив него и тоже доедаю гренки. В 8:27 я стою у зеркала в прихожей и пытаюсь выпрямить складку на только что выглаженной рубашке. Уилл предлагает смириться, ведь «она и так будет полностью скрыта костюмом-тройкой». Вежливо замечаю, что мне не нужны его модные советы. Он что-то ворчит себе под нос. — Значит, ты сегодня свободен от дяди Джека? — спрашиваю, чуть поправляя выбившуюся прядь. Переставая опираться на стену, он падает в кресло: — Да, сегодня я весь в твоём распоряжении, — устало улыбается и прижимает колени к груди. Я жалею, что в свой единственный выходной он так рано проснулся ради меня. — Я сам заберу твой костюм. Поспи. Остались только утренние сеансы, я не успел их отменить, — уже в обуви подхожу к креслу, наклоняюсь и целую его в лоб, — буду к 12. Покидаю квартиру, а мой сонный муж быстро скрывается за дверью нашего особняка.