Ultraviolence

5 ноября 2006 года. Страницы дневника. Чувствую себя довольно нелепо, начиная дневник, но я решил, что стоит порефлексировать. Нужно начать лучше разбираться в своих чувствах и отделять их от мыслей и чувств окружающих. Только звучит легко. Я встретил мужчину. Да, весь предыдущий абзац был написан для того, чтобы не начинать дневник с этого предложения. Я встретил мужчину, и он широкоплечий, претенциозный европеец. Вау. Нет, конечно, не просто встретил. Я не просто встретил человека на улице и решил написать об этом в дневнике. Было бы тупо, думаю. Это произошло на званом ужине, на который меня затащила Беверли Кац, моя коллега по работе. Знаете ли, я редко посещаю такие места. Обычно у меня нет времени (хотя кому я вру? не только в отсутствии времени дело), но в этот раз я поддался её щенячьему взгляду и обещанию: «Если ты будешь моим +1 сегодня вечером, я напишу все отчёты по Потрошителю за тебя и больше никогда-никогда не буду ни о чём тебя просить». Беверли предложила готовиться к вечеру у меня дома, что, конечно, плохая затея — добираться отсюда до того престижного района Балтимора почти два часа. Она долго красится, рассказывая об организаторе ужина с восторгом, но ни одно из её слов так и не доходит до моего сознания. Я, лёжа в кресле, пишу лекцию для студентов о новой серии Чесапикского Потрошителя и пытаюсь ориентировочно набросать его психологический портрет. Получается плохо. — А ты в чём пойдёшь, Уилл? — выводит меня из фиксации. Я поправляю очки и поднимаю взгляд на неё в чёрном мини-платье: — В костюме. Да, наверное, надо в костюме, — и снова опускаю глаза в бумаги. — О боже, надеюсь, не тот серый, — трагично вздыхает она. — Чем он тебе не нравится? Я всегда его ношу, — занимаю оборонительную позицию. Это мой единственный костюм, если честно. — Да, Уилл, возможно, в этом и проблема. Я закатываю глаза и показываю ей средний палец. В итоге Беверли сама составляет мне образ. Рубашка цвета лосося, она говорит, мне к лицу. Выбор брюк скудный — стильный эксперт запрещает даже думать о джинсах. В целом я правда выгляжу неплохо, особенно после того, как Беверли помогает мне с укладкой волос и заставляет чуть подправить заросли на лице (перебор, но через несколько часов я буду рад своему хоть немного опрятному виду). Пропустим скучную часть о том, как я кормлю собак (они почему-то не могут перестать тереться о Беверли, когда мы выходим из дома) и оставляю неприлично большие чаевые слишком медленному таксисту с просьбой поторопиться, потому что мы явно опаздываем. --- Мы всё равно опоздали. Дом оказывается именно таким, как я ожидал. Особняк в лучшем стиле элиты Балтимора, с колоннами у входа и кустами, подровненными так, будто их стригли пинцетом. Беверли сияет, пока я пытаюсь не споткнуться о порог. Внутри ещё хуже. Люстры стоило бы застраховать отдельно. В паркете чуть ли не отражаются гости — некоторым стоило бы чаще смотреться в него, прежде чем выходить в свет. Официанты с лицами, не выражающими ничего, кроме профессиональной вежливости, скользят с подносами, между гостями. Я беру шампанское, просто чтобы занять руки. Беверли мгновенно растворяется в толпе — она здесь своя. Кто-то обнимает её, кто-то целует в щёку, дама в жёлтом восклицает: «Бев, дорогая, ты выглядишь потрясающе!». Я остаюсь у входа с бокалом и чувством, что меня только что выбросило на остров, населённый людьми, говорящими на неизвестном языке. Дальше я пробираюсь сквозь толпу и натыкаюсь на стол. Огромный, белоснежный, ломящийся от еды. В основном мясо. Тонко нарезанная ветчина, розовая и влажная. Маленькие котлетки в тёмном соусе, от запаха которых рот наполняется слюной, хоть я и не голоден. Рядом со мной кто-то шепчет: «Боже, этот паштет просто невероятный». Чёрт, ладно. Беру одну котлетку. На вилку, как положено. Откусываю. Охренеть. Мясо тает во рту, соус горчит и сластит одновременно, и я забываю, что вообще-то собирался спрятаться у окна. Я двигаюсь вдоль стены. Лучшая тактика: держаться периметра, не встречаться ни с кем взглядом (только бы не узнать, что все они обо мне думают), делать вид, что я очень занят рассматриванием картин, которые, я ожидал, будут дорогими и скучными. Но, видимо, у хозяина есть чувство юмора: в столовой на виду у всех гостей висит античный сюжет о Леде и лебеде, самое эротичное изображение союза божественного и земного. В гостиной играет струнный квартет. Бах? Вивальди? Я никогда не умел их различать. Музыка льётся так же безжизненно, как и всё вокруг. Я нахожу угол у окна. Идеальная позиция: спина прикрыта стеной, обзор максимальный, путь к отступлению прямо за мной — прозрачная дверь на террасу. За стеклом моросит дождь, капли стекают по стеклу, размывая огни города. Я смотрю на улицу и думаю о том, что рыбам в аквариуме хозяев, наверное, так же тоскливо, как мне сейчас. Только они не могут уйти. Я вот могу, но почему-то не ухожу. Вокруг течёт светская беседа. Кто-то смеётся слишком громко. Кто-то говорит слишком быстро. Кто-то трогает чужой рукав и делает вид, что это случайность. Женщина в зелёном шёлке обсуждает с мужчиной в очках без диоптрий, почему опера «Травиата» в этом сезоне «уже не та». Мужчина кивает так, будто от этого зависит его жизнь. Я делаю глоток шампанского: пузырьки неприятно щиплют нёбо. И вдруг я чувствую взгляд. Трудно объяснить, но я всегда это чувствую. Когда на тебя смотрят: не случайно скользят глазами, а именно смотрят, изучают, сканируют. Обычно я могу определить, кто именно, не оборачиваясь. Но в этот раз — нет. Взгляд чужой. Незнакомый. И при этом почти физически ощутимый. Я медленно поворачиваю голову. Он стоит в другом конце комнаты, у камина, разговаривает с пожилой парой. Высокий. Тёмный костюм, сидящий так, будто сшит прямо на нём. Пепельные волосы с едва проступающейся проседью, аккуратно зачёсаны назад. Идеальная осанка — такие люди не сутулятся даже на смертном одре. Он больше не смотрит на меня. Конечно, не смотрит. Занят разговором, вежливо улыбается, кивает, что-то говорит, пока женщина рядом с ним буквально тает от каждого слова. Но я знаю: это был он. Это был его взгляд. Я отворачиваюсь к окну. Делаю ещё глоток. Шампанское почему-то перестало казаться таким безвкусным. Я стою у окна и делаю вид, что дождь за стеклом — самое интересное, что случалось со мной за последние полчаса. На самом деле так оно и есть, если не считать того странного мужчины. Шампанское закончилось. Я не заметил, когда. Смотрю на пустой бокал и думаю: надо бы найти ещё один. Или найти выход на террасу. Или найти Беверли и сделать вид, что меня тошнит. Вариантов много. — Вам принести ещё? — раздается рядом. Голос низкий, спокойный, с акцентом, который я не могу сразу определить. Он точно из Восточной Европы. Литва? Латвия? Румыния? О да, он тот ещё Граф Дракула. Я поворачиваюсь. Мужчина стоит в метре от меня. Тот самый, с другого конца комнаты. Теперь я вижу его вблизи, и первая мысль: "боже, он выше, чем казался". — Немного безвкусное начало, не находите? — говорю размеренно и перевожу взгляд в пространство за ним. Ни за что не смотрю в глаза. Чувствую на себе его улыбку чеширского кота. — У вас проблемы со вкусом? — явно заинтересованный. — Мои мысли часто не самые вкусные, — о боже, что ты творишь мудак? Ты точно его отпугнешь. — И мои. Никаких эффективных барьеров, — весело смотрит, пронзая насквозь. — Я строю форты, — да, Уилл, думаю, он уже убедился. — Ассоциации возникают быстро, — его хрипловатый дымчатый голос становится энергичнее. — И форты, — чуть вздыхаю. — Не любите смотреть в глаза, да? — явно пытается поймать мой упрямый взгляд своим. Я не смотрю. Я боюсь увидеть то, что, мне кажется, я там увижу. — Глаза отвлекают: ты видишь слишком много, но не видишь достаточно. И... и трудно сосредоточиться, когда ты думаешь, например: «О, какие белые белки», — он считает тебя психом, — или: «У него, наверное, гепатит», или: «О, это что, лопнувшая вена?» — о нет, он точно считает тебя психом, — Так что да, я стараюсь по возможности избегать зрительного контакта, — и, наконец, сквозь очки смотрю прямо в его глаза. И всё. Занавес. Вообще, я ожидал разочарования, ожидал наткнуться на бушующие эмоции или одолевающие человека мысли. Но здесь — ничего. Его пугающе-чёрные хищнические глаза с дьявольским прищуром нечитаемы. Я прикладываю немыслимые усилия в попытке пробраться через выстроенный «форт» (что, есть вероятность, выглядит просто нелепо со стороны), но раз за разом ударяюсь о стену, холодную и, надо признать, отрезвляющую. — Я полагаю, то, что вы видите и узнаёте, влияет на всё остальное в вашем сознании. Ваши ценности и принципы никуда не исчезают, но вы просто шокированы своими ассоциациями и потрясены видениями, — да, в нём должен был быть подвох, вот чёрт, — в вашей черепной коробке на самом деле нет места даже для того, что вы любите, — слишком мягко и тихо заключает. — Психоанализируете меня, доктор..? — как могу, стараюсь быть не слишком грубым, но выражаю явное разочарование, опуская глаза и изучая паркет. — Доктор Лектер, — он перехватывает два фужера с шампанским у официанта и один протягивает мне, — А вы? — Грэм… Уилл Грэм, — долго дохожу до мысли о том, что мне надо бы взять бокал, — не большой фанат шампанского, если честно, — криво улыбаюсь, расфокусированно смотрю куда-то вдаль. Доктор Лектер ставит оба бокала на ближайшую поверхность и протягивает мне руку: — Приятно познакомиться, мистер Грэм, — произносит моё имя очень медленно, будто пытается его распробовать. — И мне, — пожимаю его сильную жилистую руку, глядя в глаза. — Так что вы предпочитаете? — М? — не сильно понимаю, о чём идёт речь, завороженный блеском его черных глаз-бусинок. — Вместо шампанского. Что вы пьёте, вместо шампанского, Уилл Грэм? — сквозь его серьёзный тон просачивается откровенная ирония. — Я люблю виски, — натянуто улыбаюсь, снова отводя взгляд. — Вам сегодня несказанно повезло. Я как раз припас «Macallan Fine & Rare». Пройдемте со мной, тут недалеко, — предлагает доктор, не сильно внятно указывая куда. Я направляюсь за ним, стараясь идти нога в ногу и не обращать внимание на озирающийся на нас гостей. Поймав на себе немного недоумевающий взгляд Беверли с другого конца зала, улыбающийся я пытаюсь жестами объяснить, что да как. Это только больше запутывает, поэтому она глубоко вздыхает, возвращаясь к разговору с друзьями. Лектер пропускает меня, перед тем как забраться по лестнице, ведущей на второй этаж. Там он указывает на тяжёлую дубовую дверь, чуть прорывается вперёд, приоткрывая мне её, и снова пропускает. Настоящий джентельмен. Заходя в кабинет, я разбавляю заговорщическую тишину : — О, так вы близко знакомы с хозяином дома? Его почему-то забавляет мой вопрос: — Да… я бы даже сказал, мы друзья. Лучшие друзья, — становится чуть серьёзнее. На секунду я представляю, какого это быть лучшими друзьями с доктором Лектером. Кабинет тускло освещён. Дополнительных источников света не много, а основное освещение выключено. Настольная лампа с зелёным абажуром отбрасывает тёплый круг на полированную поверхность письменного стола. Второй источник — торшер в углу, с тяжёлой шёлковой шляпкой цвета слоновой кости, которая смягчает свет, делая его почти осязаемым. Третий — камин. Настоящий, с мраморным порталом тёмно-зелёного цвета, в котором тихо потрескивают дрова. Огонь отражается в бронзовых канделябрах на каминной полке и в стекле книжных шкафов. Лектер садится в коричневое кресло с кожаной обивкой, уже достав виски, пока я рассматривал кабинет. Я подхожу к нему и слегка опираюсь о стол (почему? рядом же стоит кресло), продолжая рассматривать мебель из тёмного дерева, множество картин (думаю, всё же репродукций): Рембрандта, мне не известных японских живописцев и чёрно-белые наброски, предположительно, самого хозяина дома. Должно быть, он тот ещё высокомерный ублюдок. Вспоминаю, где я и зачем. Смотрю сверху на Доктора Лектера. Чёрт. Он меня изучает. — Этот Macallan восемнадцати лет выдержки. Хозяин хранит его для особых случаев. Думаю, сегодняшний вечер — достаточный повод, — разливает тёмную жидкость по бокалам, наконец переставая пялиться. — Спасибо, — я поднимаю свой бокал и подношу к носу, ощущаю сильный древесный запах и делаю первый глоток, — но, честно признаюсь: говоря, что предпочитаю виски, я имел в виду самое дешёвое с полок Target’а. Полость рта обволакивает тёплый древесный вкус. Доктор тихо посмеивается, потягивая виски. — Мы — то, что мы потребляем, мистер Грэм, — слишком нравоучительно для друга и слишком сексуально для наставника. Я в ответ приподнимаю одну бровь и снова смотрю в его глаза. Чёрт, я что флиртую? Он ухмыляется всё сильнее, явно понимая, о чём я думаю: — С кем вы пришли сюда? — Беверли. Беверли Кац. Вы знакомы? — слишком фамильярно, алкоголь делает меня фамильярным. — А, Беверли. Она очаровательна. Мы виделись всего пару раз. Она производит впечатление человека, который знает, чего хочет,— не замечает моей вольности. Надеюсь в его словах нет скрытого сексуального подтекста. Боже, надеюсь они не спали с Беверли. — Да, — соглашаюсь я. — Жаль только, что она хочет, чтобы я ходил на такие вечера. Он наливает мне вторую порцию виски (как я успел всё выхлебать?) и тепло улыбается. Мы ещё долго сидим в этом кабинете, очарованные друг другом (ну, возможно, я перегнул, это я сижу очарованный). Говорим о его карьере врача и почему он ушёл из хирургии. Говорим о моей работе в полиции, вскользь обсуждая, почему я выбрал профилирование серийных убийц (я боюсь его отпугнуть). Много говорим и много молчим. Спустя четыре стакана виски (моих, его я не считала) и сотни пожирающих собеседника глазами взглядов (его: не совсем уверен, как со стороны может выглядеть мой «пожирающий глазами» взгляд, потому что я будто бы ни разу в жизни его не практиковал, но, кстати, этот вроде как производит нужный эффект) я решаюсь: — Доктор Лектер, давайте уйдём отсюда, — перехожу черту между двусмысленными разговорами и уже вполне откровенным флиртом. Чёрт! Куда уйдём? Куда ты сейчас его поведёшь? На свидание в круглосуточный Мак или в номер обветшалого отеля, тупой мудак? — С удовольствием, Уилл Грэм, — и моему опьяневшему сознанию мерещится дикий хищнический огонёк в его глазах. Мы выходим из кабинета и спускаемся к остальным гостям слишком весёлые, будто бы уже хранящие какую-то свою тайну. Когда мы оказываемся на виду у всех, доктор приставляет ладонь к моей спине и направляет меня к прихожей. Нужно сказать, это немного упрощает то, как я притворяюсь homo erectus в явно не сильно трезвом состоянии. Беверли, теперь ещё более ошарашенная, снова подаёт мне какие-то знаки, но теперь вероятность того, что я смогу на них внятно ответить (к тому же жестами!) ещё меньше. Я предпринимаю попытки и быстро сдаюсь. Доктор Лектер надевает пальто и смотрится в зеркало, может, слегка обеспокоенный моим слишком пристальным взглядом (ладно, нет, он ни черта не обеспокоен: он нежится под ним, как лев на солнце). Я убеждаю его в том, что надену своё пальто по дороге. Доктор Лектер с кем-то прощается (по неясной причине его провожает чуть ли не каждый гость вечера) и обаятельно обещает: «Я вернусь». О, получается, сегодня ночью оставаться со мной он не планирует. Я с давно забытым мальчишеским озорством сбегаю по лестнице, всё ещё держа пальто в руках. Доктор Лектер такой же быстрый (но менее мальчишеский), захлопнув дверь, стремительно следует за мной. Выйдя на улицу, мы глубоко вдыхаем, холодный осенний воздух. Доктор заставляет меня надеть верхнюю одежду и, игнорируя заверения о том, что я совсем не мёрзну, выхватывает из моих рук пальто, а потом укутывает меня им, оставляя рукава болтаться. Его прикосновения хирургически точны, но нежны. Мы долго молчим, гуляя по переулкам Балтимора, пока я не предлагаю ему сигарету: — У меня, конечно, не сигара, но тоже ничего. — Не курю. — Даже сигары? — удивлённо. — Даже сигары. Только в этот момент я замечаю, что он уже держит меня под локоть, едва заметно, но достаточно, чтобы я не споткнулся о бордюр. Мы останавливаемся для того, чтобы я зажёг сигарету. Он опускает мой локоть на время — это ощущается неправильно. Всего на секунду мне резко хочется, чтобы он никогда больше меня не отпускал. Мы продолжаем идти, уже отдаляясь от престижного района, что наглядно видно по немного потёртым домам вокруг. Я делаю первую затяжку и начинаю неконтролируемо смеяться. Он улыбчиво на меня смотрит и выхватывает сигарету из рук, тоже затягиваясь. Он возвращает мне сигарету и продолжает держать за локоть. Всего на секунду мне становится за нас страшно. Внезапно Доктор Лектер снова меня выпускает и стремительно движется в сторону дороги. Машина останавливается перед его машущей рукой. Чёрт, он сейчас сядет на такси и уедет, да? Доктор снова подходит ко мне и подводит к задней дверце машины. Он открывает её передо мной: — Думаю с вас на сегодня хватило, мистер Грэм, — произносит так трепетно мягко, что я почти не верю своим ушам. Ох, этот акцент. Он едва касается подушечками пальцев моих кудрей и смотрит куда-то вглубь меня, будто бы пытаясь запомнить лицо перед собой в мельчайших подробностях. А, видимо, дело ещё хуже, он сажает меня в такси, чтобы наконец избавиться. — Доктор Лектер, — только и могу произнести, то ли возмущенный, то ли жаждущий. Я поддаюсь его нежным прикосновениям, теперь чувствуя его пальцы, средний и указательный, скользящие по лбу, по всей длине носа, по скулам. Я поднимаю лицо, открывая ему свободный доступ — и вот уже чувствую эти же пальцы на моих губах, но тут слышу: — До встречи, Уилл Грэм. Он отстраняется и помогает мне сесть в машину. Потом открывает переднюю дверь, что-то тихо объясняя таксисту, и протягивает ему несколько купюр. Доктор Лектер закрывает дверь прежде, чем я успеваю запротестовать. Машина выезжает. Я понимаю, что не взял даже номер телефона этого загадочного мужчины. Я трагически стону (видимо, слишком громко). Таксист оборачивается. Я извиняюсь. В затемнённом окне я вижу уменьшающийся силуэт доктора Лектера, провожающего машину взглядом так, будто если бы он перестал на неё смотреть, она бы тут же остановилась. Доктор Лектер, значит…