1943

***

Тишина между ударами всегда хуже самого удара. В этой паузе разум начинает считать: секунды, минуты, дыхание, шаги за дверью - да всё что угодно, лишь бы не оставаться в этой тишине. Она липкая и противная, липнет к рукам, волосам, хочет заползти в рот и поглотить изнутри. Поэтому гораздо лучше то, что следует за этой тишиной: боль. Боль - это музыка. Её можно разложить на интервалы, на ритм, на глубину вдоха. Неважно. Например, удар в живот ботинком, к примеру. Это как симфония: тишина, затем медленное вступление, которое через мгновение становится громким и быстрым. Потом играют скрипки, ноты боли отдаются почти по всему телу, заставляя сжаться на грязном полу камеры. И через минуту - снова тишина, та самая, которую ты ненавидишь. А потом всё заново. Удары покрывают всё тело от скул и губ до бёдер и икр. Но это меня не волнует. Тело - инструмент. Оно сломается, а потом восстановится. Я знаю это лучше них, лучше всех. За почти 2000 лет я понял, хотя нет, понял я уже давно, что боль временна. Она приходит и уходит, и на это становится плевать. Кажется, мне было около 800 лет, когда я изрезал свою руку до мяса. Кровь лилась на деревянный пол моей комнаты, боль была ужасная, но затем я умер. И, оказавшись в озере, понял, что ничего не болит. Всё приходит и уходит, снова приходит и снова уходит. Сколько это будет продолжаться? Я так давно не задавался этим вопросом, ведь смысла в этом нет. Ну, а прямо сейчас? Сколько это будет продолжаться? Немецкая речь режет по ушам, я не могу их слушать. Они все ходят в фуражках и костюмах. А ткань - жёсткая. Особенно это ощущается, когда ткань прижимается к щеке. Будь моя воля, я бы сломал тебе это колено, выбил чашечку, а затем разрезал бы ножом. И всё это, пока ты жив, ублюдок. Но еще хуже другое: хуже - их лица. Любопытство, раздражение, усталость. Для них это работа. Для меня - ещё одна эпоха. Я всегда сравнивал своё горе с чужим. Наверное, с самого детства, вроде как. Это было так давно, я ничего не помню с 250-х. Меня пытали пять раз, и это шестой. Но, должно быть, его я запомню особенно ярко. В этих стенах сыро и при этом сухо. Я так давно не ел, что почти могу обхватить свою шею одной рукой. Но это плохо. Если не буду есть, они заставят. Я знаю их способы раскрыть мне рот. Но снова слышать звук кипящей воды в кастрюле или видеть палку, обмотанную в пакет, я не хочу. Из этого места нет выхода. Кричать — бессмысленно. Не кричать — тоже бессмысленно. Они не ищут правду, они ищут контроль. Интересно, какой сейчас год? Иногда я теряю счёт. Иногда мне кажется, что я уже проживал этот век. Сегодня меня вели по коридору, и я заметил открытую камеру. Впервые такое: открытая камера. Должно быть, поэтому мой взгляд и зацепился за неё. Я успел прочесть надпись на стене. Кто-то написал: «Если Бог существует, то ему придётся умолять меня о прощении». Эта фраза так въелась мне в память. А если я встречусь с Богом, что я ему скажу? О, уходят. Хорошо, сегодня было быстро. Я насчитал 1207 секунд. Двадцать минут — это совсем немного. Нужно держаться за детали. Звуки шагов, вкус железа во рту, та надпись на стене. Если концентрироваться на мелочах — можно выйти из тела. Смотреть сверху. Чем тот бедолага выцарапывал надпись? Кандалами. Чем же ещё? Детали, смотри на детали. Моя рубашка с номером лежит в углу. Холодно, но я до нее не дотянусь. Да и она не особо поможет. На мне штаны, такие же тонкие, как и рубашка. Меня трясет из-за холода. Сейчас кажется, зима. Один глаз плохо видит, все красное. Да чтоб вас! Перестарались вы, куски дерьма. Менгеле я нужен целым, а значит, тут два варианта. Либо они отыгрываются на мне по полной, либо стреляют в голову. Смерть от пули быстрая, но последствия неприятные. Первые пару минут после такой смерти несильно болит голова. Боль кажется тупой, прямо из висков идет. Я слышу скрип. Это дверь. Нет, ну как я не услышал шагов? Они что-то говорят. Ко мне подошел один нацист и ногой повернул с бока на спину. Теперь дышать сложнее. Просто добей меня. - "Kreatur." Сам ты тварь. Как выберусь отсюда... Я же выберусь... Нацист наводит на лежащее на полу грязное и худощавое тело пистолет. Раздается выстрел, и эта жизнь для Адама заканчивается. Начинается следующая. Проходит две минуты, прежде чем он выныривает из воды ближайшей реки. Тело всплывает и, отдышавшись, ложится на спину на воде. Оу. Так уже весна. Но так холодно. Земля выглядит такой же: твердой и холодной. Но не смотри на землю, смотри на небо. Какое оно красивое. Голубое-голубое. Ни облачка. Как я мог забыть эту надоевшую, тысячи раз мне, красоту. Что уже? Да будьте вы людьми наконец! Меня волочат по земле как куклу, но сил идти нет. Холодно, в воде было теплее. Сейчас меня снова отведут в то место. Положат на железный стол, и я увижу эту рожу. Противную и гадкую. Как бы я хотел размазать её в кровавое месиво своими руками! Но я не могу. Фиксаторы на запястьях и ногах слишком сильные. Я ничего не могу. Яркий свет слепит, уберите его! Я хочу молить, но я знаю, что это бесполезно, что им это понравится. И поэтому я молчу. Мне что-то вкололи. Я уже хочу спать. Сон, наконец-то. Долгожданная передышка. Моя голова поворачивается налево. Человек на стуле. У него кровь на рубашке. Он умирает. Но готов поспорить, что так и задумывалось. Я его уже видел. Кажется, да. Позади него зеркало. Отражение странное. Это не я. Это просто форма, которая временно принадлежит мне. Угораздило же с таким лицом родиться. А сейчас то, вообще идеал. Они думают, что ломают меня. Но нет. Ломается только то, что имеет конец. А у меня такой привилегии нет. Почему мне её не дали? Чем я отличился? Почему только мне её не дали? Раньше я боялся конца, как и все. Но сейчас, я понимаю что по настоящему страшно. Самое страшное — не боль. Самое страшное — знать, что я снова проснусь. В холодной воде. В той реке. И меня достанут из воды два нациста, и снова поведут сюда. И всё это повторится. И всё это останется со мной. Не шрамы, синяки или раны, а память. Иногда я думаю: а что, если однажды я не выдержу не боль, а вечность? Я точно не выдержу. Я уже сходил с ума, и я точно знаю, что это повторится. Может, однажды моя голова просто взорвётся? Как граната. И тогда я наконец умру. Встречусь с Богом, и тогда я заставлю его молить меня о прощении. За все эти столетия. Я слышу шаги. Дверь открывается. О, конечно. Снова ты. Клянусь, на тебе я отыграюсь особенно сильно. Сделаю всё то, что ты сделал со мной. Я буду резать тебя, отрезать конечности, вырывать зубы и поить ядами. Даже если ты сдохнешь, я не остановлюсь, пока от твоего дряхлого и вонючего тела не останется ничего. Ты что то говоришь медбрату. Хорошо. Я уже знаю что вы хотите. Заканчивайте с этим. Я всё равно переживу вас. Переживет моя оболочка и память. А боль нет. Боль останется с вами. Еще не много и я отключусь. Быстрее. Закончите с этим.

***