Лёд, который нас разделяет

***

Олимпийская деревня. Милан-Кортина, 2026. День второй. Вечер. Он вышел из столовой с чувством, что переел, хотя на тарелке было всего ничего — кусок рыбы, горсть риса, овощи на пару. Организм требовал сахара, простых углеводов, чего-то, что заткнуло бы внутреннюю пустоту, но Илья запрещал себе даже смотреть в сторону десертов. До короткой программы оставалось два дня. Не время расслабляться. На улице уже стемнело. Огни Олимпийской деревни горели ярко, празднично, отражаясь в свежевыпавшем снегу. Где-то вдалеке играла музыка, слышались смех и голоса на разных языках. Кто-то устроил импровизированную вечеринку прямо на площади. Илья прошёл мимо, надвинув капюшон пониже. Сейчас меньше всего хотелось, чтобы кто-то узнал, подошёл, начал поздравлять с отличной короткой программой на команднике или спрашивать о прогнозах на личные соревнования. Он знал, что должен улыбаться. Должен быть тем Ильёй, которого все ждут: уверенным, открытым, готовым шутить с камерами и раздавать автографы. Но внутри было пусто и холодно, как в той самой горе, что темнела на горизонте. Разговор с отцом перед ужином не шёл из головы. — Ты должен понимать, Илья, — голос отца звучал ровно, без эмоций, но именно это бесстрастие било сильнее любого крика. — На тебя смотрит вся страна. Не только Америка — весь мир. Ты не имеешь права на слабость. Ты установил стандарт, и теперь обязан ему соответствовать. — Я знаю, пап. — Знать мало. Надо делать. Завтра последняя полноценная тренировка перед короткой. Я хочу, чтобы ты прокатал программу от начала до конца, чисто, без помарок. Как в прошлом сезоне. Ты меня слышишь? — Да. Он слышал. Он всегда слышал. Но с каждым разом эти слова оседали в груди тяжелым грузом, который становилось всё труднее нести. Илья зашёл в корпус, прошёл через холл к лифту. Нажал кнопку, подождал. Лифт спускался медленно, с привычным скрежетом. В зеркале напротив мелькнуло собственное отражение — тёмные круги под глазами, которые не скрывал даже загар, плотно сжатые губы. Он отвернулся. Смотреть на себя не хотелось. На первом этаже, у выхода, было тихо. Только автоматы с напитками мягко гудели, да где-то вдалеке хлопнула дверь. Илья уже собрался зайти в лифт, когда краем глаза заметил движение. На скамейке у входа, прямо под светом фонаря, сидел человек. Он сидел один, откинувшись на спинку, и смотрел куда-то в темноту, на огни деревни. В руках — бумажный стаканчик с кофе, но парень не пил, просто грел ладони. Знакомая чёрная куртка, растрёпанные русые волосы, падающие на лоб. Очки он, кажется, снял и держал в другой руке. Петр Гуменник. Илья замер на секунду, не зная, что делать. Пройти мимо? Сделать вид, что не заметил? Это было бы логично. Они не знакомы, не соперники в прямом смысле — нейтральный спортсмен, который только вчера приехал и вряд ли составит конкуренцию. Но ноги почему-то не слушались. Парень почувствовал взгляд и повернул голову. Их глаза встретились. Илья вдруг остро осознал, как, наверное, глупо выглядит — стоит посреди холла, уставившись на незнакомого фигуриста, как нашкодивший мальчишка. Но отвести взгляд было выше его сил. В глазах Петра не было ни удивления, ни любопытства. Только усталость. Глубокая, выматывающая усталость человека, который слишком долго тащит непосильный груз. И что-то ещё — что-то, чего Илья не мог определить. То ли принятие, то ли безразличие. Будто Петру было всё равно, кто на него смотрит и зачем. Илья шагнул вперёд. Сам не зная зачем. — Привет, — сказал он. Голос прозвучал тише, чем хотелось. Петр моргнул, словно выныривая из своих мыслей. Секунду смотрел на него, потом коротко кивнул. — Привет. — Ты… — Илья запнулся. Что он хотел спросить? «Ты как?» Глупо. «Что делаешь?» Ещё глупее. — Ты Петр, да? Гуменник? — Ага. Пауза повисла в воздухе, тягучая, как мёд. Илья чувствовал себя неловко, но уйти не мог. Что-то держало его здесь, напротив этого странного парня с пустым взглядом и спокойным лицом. — Я Илья, — добавил он, хотя это было очевидно. — Малинин. — Я знаю, — Петр чуть усмехнулся, и в этой усмешке не было ни насмешки, ни подобострастия. Просто констатация факта. — Кто ж тебя не знает. Илья не понял, комплимент это или что-то другое. Скорее всего, ничего. Просто слова. — Тренировка была? — спросил он, чтобы хоть что-то сказать. — Ага. Недавно. — И как лёд? Петр пожал плечами. — Нормально. Лёд как лёд. Он говорил так, будто речь шла о чём-то обыденном, не стоящем внимания. Илья вдруг поймал себя на мысли, что завидует этой лёгкости. Этому умению не придавать значения тому, что для других — вопрос жизни и смерти. — Слушай, — начал он и снова замолчал. Что «слушай»? Он не знал. Петр смотрел на него выжидающе. В его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес — слабый, едва заметный, но всё же. — Ничего, — Илья мотнул головой. — Удачи завтра. Или послезавтра. На тренировке. — Спасибо. И тебе. Повисла ещё одна пауза. Илья понял, что дальше стоять и молчать глупо. Он кивнул на прощание и пошёл к лифту. Нажал кнопку, вошёл в кабину. Когда двери закрывались, он мельком глянул на скамейку. Петр сидел всё так же неподвижно, уставившись в темноту. В номере было тихо и душно. Илья включил кондиционер, бросил куртку на стул и рухнул на кровать. Некоторое время лежал, глядя в потолок, потом достал телефон. Отец прислал сообщение: «Завтра в 8 утра тренировка. Не опаздывай. И не забудь про разминку перед выходом». Илья сжал телефон в руке. Хотелось написать что-то резкое, выпустить пар, но он сдержался. Ответил коротко: «Ок». Потом открыл TikTok. Пальцы сами застучали по экрану, вбивая в поиск: «Петр Гуменник». Вылезло несколько видео: нарезки прокатов, интервью, смешные моменты с бананами. Илья пролистал, не вчитываясь, но одно видео задержало внимание — эдит под красивую музыку, где Петр катался в какой-то старой программе, с длинными волосами, собранными в хвост. Движения были плавными, текучими, будто он не касался льда, а парил над ним. Илья смотрел, не отрываясь, и внутри поднималось странное чувство. Не раздражение, не зависть — что-то другое. Тёплое и тревожное одновременно. Он выключил телефон и уставился в темноту. За окном всё так же горели огни Олимпийской деревни, где-то смеялись люди, играла музыка. А здесь, в маленьком номере, было тихо и пусто. Илья закрыл глаза и попытался уснуть. Но перед глазами всё стоял тот взгляд — усталый, отстранённый, но в то же время живой.